Позиция Сомина 2 - Павел Смолин

— Эх, молодежь, — вздохнула она, и я услышал отзвук ее улыбки. — Мы тоже когда-то такими были, но война… — вздохнула уже без улыбки. — Ой, я же не все рассказала, а у тебя деньги сгорают. Про рыжего, который от нас вылетел рассказали — в деканате уже приказ об отчислении подписывать собирались, а отец Марата до самого ректора дошел. Прямо по коридору, с сумками. Половину свиньи припер, не меньше. Марата еще семестр подержать согласились, дать возможность хвосты сдать и вообще исправиться. Он теперь, — рассмеялась. — С синячищем вот такенным ходит, отец уму-разуму учил.

Эх, коррупция!

— Дела, — оценил я.

— Те еще дела, — согласилась тетя Клава. — Ах да, Лешка приезжал, я ему все-все передала, что ты просил. Хороший папа у тебя, трудолюбивый, молоко сказал и дальше возить будет.

Солярка казенная, молоко — тоже, почему бы не приехать раз в недельку расторговаться «по семнац»? Да и не в деньгах дело — просто схемку Алексей считает полезной для моего спокойного существования.

— Весь в меня.

Тетя Клава рассмеялась, и мы попрощались. Оставив за два звонка почти рубль, я поморщился на остатки мелочи, а потом вспомнил, что я в СССР, где деньги особо-то не нужны — тем более я привык у Шилова на шее сидеть. Фигня, прорвемся. Мне бы только узнать, что с Таней случилось — тоска на душе такая, что хоть вой.

Серенькое небо, серенькие московские улочки, грязный снег на клумбах и ледяной, норовящий забраться под пальто поглубже ветер нисколько не прибавили настроения, и домой я вернулся подавленным. Жилищные условия у нас с Шиловым временно улучшились — Вера Алексеевна велела гражданскому супругу переехать к ней, и «двушечка» осталась в полном нашем распоряжении.

Юру я нашел там же, где оставил утром — в гостиной, на диване, перед шахматной доской на журнальном столике.

— Жрать хочешь? — спросил я его.

Душевные страдания не обязательно усиливать аскезой. Подумав, Шилов кивнул:

— Хочу.

Но не настолько, чтобы самому чего-нибудь перехватить.

— Ща, — пообещал я.

В холодильнике нашлась банка кильки — открытая — в шкафчике — сверток сушек, сахар и много разного чая. Хлеба — нет. Я с утра запасы не проверял, а зря — мог бы по пути зайти.

— Жрать нечего, пошли покупать, — позвал я Юру.

Он предпочел духовные ценности материальным:

— Давай лучше потерпим и поиграем.

— Не, не потерпим, — отказался я. — Одевайся.

— Да толку с меня? — поморщился Шилов. — Вон кошелек возьми, в пальто, в кармане внутреннем.

Ладно. Нифига себе у мастера спорта тут! Десятка, еще одна, две по двадцать пять… Всего — четыреста тридцать два рубля. Хорошо живет — рассказывал, что ему помимо положенных мастеру спорта выплат еще и за эксклюзивность триста рублей доплачивают — он же в Сибири такой один. Может вторым стать? По сто пятьдесят на брата сверху выплат мастера — плохо разве?

С Шилова не убудет, поэтому я послал подальше рудименты совести — не на шее сижу, а типа занимаюсь обеспечением жизнедеятельности, потому что Юра стараниями Лидии погряз в бытовой инвалидности — и решил сходить на рынок. Далековато, на метро ехать придется, но интереснее, чем гастроном возле дома.

— Рупь двадцать, милок, с-под своих курей, — озвучила цену яиц бабушка за прилавком. — Пасха скоро, красить — самое оно, гляди какие! — она показала мне идеально ровное, чистое, без всяких перьев и помета, яичко.

— Красота, — оценил я. — Рупь десять?

— Да куда уж меньше-то? — вздохнула бабушка. — Корм-то нынче дорогой, я ж не помоями кур кормлю, а комбикормом. Плюс дорога еще — нам с колхоза знаешь, сколько на автобусе пилить? Рупь пятнадцать.

Годится, что там дальше?

Ого, какая картошечка!

— Двадцать пять копеек, брат, — с едва уловимым акцентом озвучил цену армянин.

Крупная, чистенькая — в Красноярске за картошку похуже на рынке пятьдесят просили.

— Два кило возьму, — даже не стал я торговаться.

Дальше я шел бурча себе под нос бессмертное «жируют проклятые москвичи». Да хрен там «жируют» — вон молочка, вся дороже, чем у нас. В логистику и как бы не существующие в СССР рыночные законы спроса и предложения все упирается. В столицу отовсюду товары везут, торговцев и покупателей много, поэтому как-то саморегулируется. Рынок — это рынок, а вот категории снабжения штука реально несправедливая: в государственных магазинах тут цены в среднем пониже. О наличии товаров уже и не говорю. В мои-то времена хоть понятно было, почему так — рыночные отношения полным ходом, а Москва сама по себе генерировала чудовищные деньги, а здесь? Типа чтобы москвичи не бунтовали, а провинция — хрен с ней? Полагаю — так. Любит Родина витрины строить. Но мне-то что? Вокруг меня, когда стану важным шахматистом, сами собой «шныри» образуются, которые достанут что угодно — только попроси и заплати.

Дальше — мясо. Говядина на полста копеек дешевле, чем в Красноярске. Дешевле оказалась и свинина — взял килограмм. На выходе с рынка я добавил к поклаже немного лука, триста граммов такого себе (а другого нет) сыра, и все-таки зашел в гастроном возле дома, за майонезом и хлебом. Масло брать не стал от чистой классовой ненависти к фасованным фабрично брикетам. Ишь ты, заворачивают они! Совсем зажрались.

Вернувшись домой, я решил даже не пытаться припахивать Шилова и организовал мясо по-французки сам. Сырок бы получше, но все равно вкуснятина. Юра налегал на мясо, игнорируя картошку, и на последнюю пришлось налегать мне. Хитрожопый, блин.

К тому, что мастер спорта свою тарелку даже в раковину не ставит, а просто уходит с кухни, я уже привык. Замочив посуду, решил помыть попозже и вернулся в гостиную. Шилов уже успел расставить фигуры на изначальные позиции:

— Тебе тренироваться надо.

— Надо, — согласился я и подошел к шкафу с покосившейся дверцей. — Давай я белыми. Пешка как обычно.

Озвучив ход, я взялся за отвертку и принялся поправлять шкаф, доверив Юре сидеть на диване и двигать фигуры. Удобно.

Глава 19

Обитель Ботвинника меня удивила. Квартира большая, пятикомнатная. Ковры на стенах и полу — это стандарт, а вот мебель была другая. Без колхозного (в плохом смысле) «шика» в виде старых сервантов и резных столов — все функционально, без нагромождений, а главное —