Желтый глаз - Ли Рэдфорд

Он выглядел удрученным, слабо улыбался, глядя на стол и жалея о сказанном, думая, что выставил себя дураком. Кеста не знала, чем ему помочь; она никогда не испытывала одиночества, потому что даже теперь у нее по-прежнему был Тим. В некотором роде. Она чувствовала себя такой ненасытной из-за того, что их любви ей всегда было недостаточно.

– Ну, – вздохнула она, – тебе вряд ли удастся найти подходящую женщину в морге. Если, конечно, пульс является обязательным условием.

К ее облегчению, Дадли рассмеялся.

– Я рад, что мы все прояснили, – произнес он. – Мне гораздо лучше. Я надеюсь, ты знаешь, что тоже можешь мне все рассказать.

– Конечно, знаю, Дадли.

– Точно? – Его улыбка растворилась. – Потому что я бы этого хотел. Чтобы ты рассказывала мне обо всем. Чтобы между нами не оставалось никаких секретов.

Кеста поставила вино.

– У меня и нет секретов, Дадли, – солгала она, и ее колени под столом задрожали.

– Ты в этом уверена?

Неужели он расставлял для нее ловушку? Что, по его мнению, он знал? По поверхности ее вина пробежала легкая рябь, будто огромный великан с грохотом приближался к ней. А вся мягкость с лица ее коллеги ушла.

– Дадли?

Боль вгрызалась в ее грудь, под ребра, проникала глубоко в мышцы. Дадли открыл было рот, чтобы заговорить, но тут же закрыл. Он нахмурился и покачал головой.

– Я тебя видел. В больнице. С кучей сумок. Видел, как ты говорила с Клэр. Что, черт возьми, ты там делала?

Кеста не смогла достаточно быстро придумать подходящую ложь. Ей нужно было что-то, что Дадли сочтет убедительным. Что-то, что вызовет у него уважение, что-то, что заставит его отступить. «Если только он не знает?..»

Если только он не видел, что конкретно она несла. Или не говорил с Клэр. Если только та не поведала ему о шприцах, которые подобрала. Кеста была в панике, мысли крутились с бешеной скоростью. Вдруг нужная ложь выкристаллизовалась в ее сознании, и Кеста вновь обрела голос.

– У меня дома есть микроскоп. – Она не могла поднять на него глаза. Это была чудовищная ложь, призванная надавить на жалость. И даже хуже – вызвать восхищение. Одна ложь, чтобы скрыть другую.

На лице Дадли отразилось раскаяние и затем – ситуация становилась еще хуже – вина за то, что он стал ее расспрашивать.

– По вечерам я изучаю кое-какие образцы, – продолжила врать она. – Я согласовала это с Лундином. – Дерьмо, эта ложь зашла слишком далеко: он так легко мог бы ее проверить, так что она добавила кое-что еще, совсем отвратительное: – Боюсь, мне нужен дополнительный заработок. – И тут – худшее из худшего – она воспользовалась своей привилегией вдовы: – Ну и вечерами мне бывает одиноко.

– Боже, Кеста, я и понятия не имел. Ты уверена, что не взвалила на себя слишком много?

– Нет, совсем нет. Работа меня отвлекает. Прости, Дадли, я должна была тебе рассказать.

Для Кесты было важно, чтобы он ей поверил. Ей было необходимо, чтобы он оставался на ее стороне. Так что она сделала ужасную вещь: просто потому, что в тот момент это казалось единственно верным способом помочь ему преодолеть эту неприятную преграду на пути. Она потянулась к нему через стол и взяла его за руку.

– Ну что, еще по бокальчику? – Она улыбнулась, хотя ее подташнивало. Дадли положил свою ладонь поверх ее, так что ее рука стала начинкой в самом нелепом в мире сэндвиче.

– Да, я бы совсем не отказался, – кивнул он и сжал ее пальцы.

Глава двенадцатая

Животное знало, что грядет нечто страшное. Люди в защитных костюмах всегда вызывали у него ужас. Оно отпрянуло от Кесты, подошедшей к клетке, поднимая маленькие ручки к мордочке. Если обезьянка не будет ее видеть, может, она и вовсе исчезнет. Вероятно, именно так теперь ее воспринимал Тим. Если бы он только мог закрыть глаза, чтобы она пропала.

В свое время Кеста вскрыла немало мышей. И морских свинок. Но она никогда не вскрывала их живьем. Ее испытуемые всегда прибывали, как упакованный самой смертью подарок, усыпленные теми, чья работа заключалась в уничтожении грызунов и прочих млекопитающих, чтобы ученые вроде нее могли покопаться в их внутренностях в поисках чего-то, что принесет им триумф. Иногда ей приходилось самой травить подопытных газом и затем вытаскивать пушистые трупики из клеток, но по-настоящему ее беспокоила только математическая, механическая сторона процесса: что безвольные тела могли ожить, когда их надрежет лезвие ее скальпеля.

Кесту нельзя было назвать ни брезгливой, ни сентиментальной. По крайней мере, до момента, когда она увидела обезьянку, ощутила запах ее страха в трижды отфильтрованном воздухе лаборатории и почувствовала где-то в животе укол вины. Она прошла путь от мышей до морских свинок и сейчас смотрела снизу вверх на то, что где-то на девяносто три процента было ею самой. На зверька, который провел всю свою жизнь в неволе, но обладал достаточным самосознанием, чтобы пригладить шерстку, когда подносят зеркальце.

Кеста решила назвать обезьянку Лив.

– Все в порядке. – Кеста попыталась добавить в голос ободряющих ноток, пока защелкивала ошейник на шее Лив, чтобы удержать ее в нужном положении, и почувствовала, как та напряглась, запаниковала, а затем смиренно обмякла. Маленькие ладошки возили по ошейнику, словно игнорируя тщетность бытия. Обезьянка могла поцарапать или прокусить даже плотные перчатки, а вот ошейник гарантировал, что она будет зафиксирована до тех пор, пока Кеста ее не отпустит. Внезапно ее собственное горло сжалось от ошеломительного желания расплакаться. Точно так же она фиксировала Тима, только за запястье. Откровенно говоря, задумавшись об этом, она не увидела никакой разницы.

Лапки Лив скребли прутья клетки, цепляясь и колотя по металлу, отчего шерсть на них приминалась; Тим тоже метался в постели, руки царапали пустоту в воздухе, кожа шла пятнами от усилий. Молча оскалившись, Лив покорилась Кесте с тем же стоицизмом, какой выказывал Тим; ее взгляд прожигал потолок, губы натянулись. Лив стыдливо зажала хвост между ног, когда Кеста ввела ей живой вирус – тот самый, который Дадли вычленил из плоти зомби и культивировал в лаборатории, чистый вирус, разрешение на использование которого для Кесты он выбил у Лундина, чтобы она могла изучить его действие на живом млекопитающем – носителе. Лив не вскрикнула, но на ее лице отразилась гримаса боли, похожая на гримасу человека, который очень старается быть храбрым. Кеста выбросила шприц, сняла ошейник с шеи обезьянки и отступила, наблюдая.

Поначалу ничего не происходило. Лив сидела в своей