Желтый глаз - Ли Рэдфорд

– Вот так, помнишь? – объяснила Кеста, отпивая глоток вина. – М-м-м.

– М-м-м-пф. – Тим погрузил в бокал язык и начал выписывать им круги – венчик из человеческой плоти, яростно лакающий вино.

– Полегче, – рассмеялась она. Затем отставила собственный бокал на прикроватный столик, потянулась к пластиковой ножке бокала Тима и почувствовала, как он сжал его сильнее. Бо́льшая часть вина в итоге оказалась на простынях, несколько капель медленно стекали по его перекошенному подбородку, но сам бокал был пуст.

– Давай-ка я вытру, – предложила Кеста, промокая его губы бумажной салфеткой. Он позволил ей это сделать, не жалуясь, и ей это понравилось. Этот жест казался интимным и, впервые за очень долгое время, естественным. Он не был связан с медицинскими процедурами. Даже несмотря на то, что его прекрасное лицо так изменилось, его волосы побелели у корней, а аммиачный дух пробивался сквозь ароматы апельсина, жасмина и бергамота, которыми всегда благоухала его кожа, она знала, что любит его больше, чем кто-нибудь когда-либо любил другого человека за всю историю человечества. Любовь – это рана, которую никогда не излечить. Она знала, что когда-нибудь Тим станет причиной ее смерти, но это будет счастливая смерть.

Кеста ела быстро, как и всегда, болтая с набитым ртом. Тим выпрямился в постели, весь в пятнах, и безучастно следил за ней, пока они слушали Сэма Кука. Она ела, но потом захотела накормить и его и пересела на край кровати. Его рука в наручнике оказалась у нее на коленях. Она поднесла ложку с соусом болоньезе к его губам, и на этот раз он не стал принюхиваться. Он полностью доверился ей, высунул язык, коснулся им нижней части ложки – Кеста чуть опустила ее, и поэтому при повторной попытке язык уже коснулся еды, – и Тим втянул ложку в рот. Он обсасывал ее, царапая зубами металл, грыз ее, как младенец, у которого режутся зубки. Он не мог жевать: долгие месяцы он не ел пищу – после того, как они перешли на заменители. Но он взял ложку и ел соус, на приготовление которого у его жены ушла целая вечность. Даже теперь, глядя на Тима, который изо всех сил пытался поесть, чтобы порадовать ее, она испытала чувство единения, которое вспыхнуло в ней в ту самую ночь, когда они познакомились. Она бесконечно дорожила им.

– Тебе прежде нравились эти старые записи, – произнесла Кеста, перебирая стопку древних виниловых пластинок на 45 оборотов в изножье кровати. Они пахли затхлостью, маленькие облачка пыли взлетали всякий раз, когда она переворачивала их, чтобы прочесть примечания на корешках, края которых были не толще бумаги, а цветные обложки поблекли и стали похожи на бурую кожу. Она хотела помочь ему вспомнить, каково это – быть человеком. Если она сможет добиться ответной реакции на музыку и пробудить что-то скрытое, дремлющее в глубине, возможно, это поможет ему вспомнить ее. Вспомнить о них.

– Что насчет Мейбл Джон? Ты ее обожал.

Кеста вынула пластинку из обложки и поднесла ее ближе к свече, разглядывая в ее свете царапины на виниле, дефекты, из-за которых музыка могла прерываться. Бороздки были практически неприметны, как рябь на поверхности черного озера. Пластинка оказалась в идеальном состоянии. Она аккуратно установила ее на проигрыватель, подняла звукосниматель и увидела, как пластинка ожила и принялась вращаться, не издавая ни звука. Осторожно она опустила иглу на винил, раздался треск, и полилась музыка:

 Let me go…[18]  

Она следила за тем, как Тим повернул лицо к проигрывателю. Ей казалось, что от каждой строчки и каждой ноты внутри него что-то начинает шевелиться: воспоминание, образ, ощущение того, кем он был, кем были они, мерцали в его желтых глазах.

– Ты помнишь о нас? – задала она вопрос, присаживаясь, чтобы лучше видеть, как музыка действует на него. Она наблюдала за пальцами его свободной руки – выразительные, приподнятые, они словно дирижировали чем-то, что звучало у него глубоко внутри; физическое воплощение воспоминания.

– Ух-ух-ух, – выговорил он, будто напевал себе под нос.

Горло Кесты сжалось. Она сморгнула слезы. Она не хотела нарушить это мгновение, так что откинулась на спинку стула, сделала глоток вина и смотрела, как ее муж оживает, совсем немного, ограниченный пределами своей кровати, танцуя кончиками пальцев. Это было блаженство.

– Люди будут считать тебя очень храбрым, ты это знаешь? – проговорила она. – Потому что ты и правда был храбрым, дорогой. Потому что ты им остаешься. Гораздо храбрее меня.

Сегодня он выглядел спокойным, словно звуки музыки изгоняли вирус из его организма – так тугие узлы опадают в расслабленных мышцах. Было что-то в его облике, в том, как в неярком свете смягчились острые углы его тела, отчего ей захотелось к нему прикоснуться, согреться в его объятиях, чтобы он вновь возвышался над ней, щитом охраняя ее от всего зла в этом мире. Она снова хотела ощутить, что такое любовь.

Когда Мейбл Джон пропела Say You’ll Never Let Me Go[19], Кеста отстегнула наручник и положила его на кровать. Тим, помедлив, поднес запястье к своему лицу, глядя на него, но не понимая, почему оно покрыто волдырями и испещрено темно-фиолетовыми синяками. Кеста вытянула вперед свою ладонь. С любопытством бросая взгляд то на ее руку, то на свою, Тим, подражая ей, тоже протянул руку ей навстречу. «Что он почувствовал?» – задалась вопросом Кеста, когда с любовью прижала его ладонь к своей щеке.

– Тише, мы никуда не спешим, – сказала Кеста, взяла теперь обе его руки и согнула колени, чтобы он повторил за ней. – И вверх, – подсказала она, наблюдая, как он покачивается, и оперлась на бедра, чтобы удержать в равновесии их обоих. Он был такой высокий и хрупкий, конечности такие длинные, а голова такой тяжелой на ослабшей шее. – Я тебя держу, я держу нас обоих, – произнесла Кеста и одной рукой обхватила его за талию, пока они оба не выпрямились и не встали на ноги, цепляясь друг за друга, ладонь в ладони, обнимаясь.

Она верила, что Тим ее не укусит, потому что ей необходимо было верить, что он все еще знает, кто она такая. Если он не знал – это было невыразимо ужасно. Для них обоих.

– Я все правильно делаю? С тобой? – спросила она и начала едва ощутимо покачиваться из стороны в сторону, переступая с ноги на ногу, как и он, потому что это все, что он мог. – Я волнуюсь о том,