Желтый глаз - Ли Рэдфорд

больнице. Повсюду коробки, маленькие сложенные кусочки бумаги, инструкции к лекарствам, разлетевшиеся повсюду, как конфетти. А под ними – пыль, труха и грязь. Надо бы прибраться. Но сегодня она решила приготовить еду, а на оба дела времени не было. Она взяла кухонные ножницы и вернулась, чтобы изучить посылку.

– Дорогой, – сказала она, заходя в комнату Тима и гордо внося коробку, – у меня для тебя подарок. – Она вонзила ножницы в крышку, прорезая ее от края до края.

Это был новенький проигрыватель. Оригинальный проигрыватель Тима был куплен в винтажном магазине на Черинг-Кросс-роуд. Он был его гордостью и отрадой. Музыка стала областью, к которой Тим относился как настоящий фанатик, доведя свои знания по истории музыки почти до стадии одержимости. Единственный раз, когда Джесс попыталась заткнуть Тима в разгар его выступления, его лекции – хотя он называл это «образовательной минуткой», – перед гостями на ужине, он рассуждал о тонкостях культового альбома семидесятых – Tricentennial 2076Вито Би.

– О, Тим, только не надо опять про Psychedelic Percussion! – взмолилась она, и Кеста смеялась до колик, наблюдая за тем, как ее обычно добродушный муж ставит себя в неловкое положение, защищая свои странные музыкальные предпочтения.

– В конечном счете ты полюбишь Хэла Блейна, Джесс. Все его любят, – говорил он, игнорируя вопли протеста Джесс, подмигивая Кесте и ставя пластинку в третий раз. – Просто не сопротивляйся.

Его музыка навсегда стихла, когда пришел конец проигрывателю. Ранним утром в самом начале эпидемии одна из инфицированных как-то пробралась во внутренний двор. Она бездумно бродила туда-сюда, пока из своей квартиры не вышел мужчина. Он не заметил ее, поскольку что-то читал в своем телефоне, и врезался прямо в нее. Крик, который он испустил, был таким громким и прозвучал так близко от ее лица, что окончательно вывел ее из себя. Она схватила его за обе руки и открыла рот шире, чем, казалось, вообще может сделать человек, отчего мужчина заорал еще громче. Проигрыватель был первой вещью, которая попалась Тиму под руку; он рывком поднял его с журнального столика и швырнул через балконную дверь, с изумлением наблюдая, как тот врезался в голову зараженной и ошеломил ее настолько, что мужчине удалось освободиться. Тим оплакивал проигрыватель, как близкого родственника. Кеста пообещала ему, что, когда все это закончится, она купит ему новый.

Кеста невыразимо скучала по музыке Тима. Посреди ночи она просыпалась в окружении ватной глухой пульсации – слышного только ей слабого гудения электричества в стенах, звука, проявлявшегося особенно явственно из-за отсутствия шума, производимого человеком. Тогда-то она вдруг поняла, что именно такими были почти все дни для Тима – приглушенными, безжизненными, бесконечными. Что она заставила его лежать день за днем, месяц за месяцем, и лишь тишина составляла ему компанию. В ту же ночь она заказала в онлайн-магазине новый проигрыватель, и вот он наконец-то прибыл.

Она поставила его на прикроватный столик, предварительно спихнув коробки от лекарств и прочие мелочи в выдвижной ящик, освобождая место. Взгляд желтых глаз сфокусировался, отслеживая каждое ее движение, а она покидала и возвращалась в спальню, сперва принеся с собой стопки пластинок и разложив их на краю кровати. Потом он наблюдал, как она принесла подсвечник, вздрогнул от огонька, который она создала буквально из воздуха, – Кеста восприняла это как положительный знак: значит, он вспомнил инцидент с именинным тортом, – и принюхался к дыму, поплывшему над постелью.

Тим попытался подняться. Он выглядел дезориентированным, словно забыл, как работают вещи, например руки и ноги. Когда Кеста заметила его попытки, она приподняла подушки, лежавшие за его спиной, и обложила его ими со всех сторон, чтобы поддержать его в сидячем положении. Если бы Тим мог, он бы, возможно, заметил, что на ней маленькое черное платье, руки ее обнажены, а коричневая челка приглажена и чуть меньше напоминает птичье гнездо.

– Я знаю, что теперь все… иначе, но мы, несмотря ни на что, отпразднуем нашу годовщину, – объявила она и радостно улыбнулась. Ее лицо освещало золотистое сияние свечи. – Нужно поддерживать искру, раз уж ничего другого не осталось.

Ее глаз дернулся. Она уже выпила бокал вина, пока мучилась с готовкой. Она вновь растянула губы в улыбке.

– Мы поужинаем вместе. И послушаем твои пластинки.

Кеста подвинула один из столовых стульев ближе к кровати. Поставила бутылку красного вина и два бокала, один из которых был пластиковым – она выудила его из старой корзины для пикника, спрятанной в дальнем углу бойлерной. Налила им обоим вина, каждый свой жест сопровождая взглядом на мужа, проверяя, что он в порядке, надеясь, что какая-то его часть почувствует ее любовь. Она всегда искала одобрения Тима, даже теперь. Ей хотелось спросить его, что он думает о ее платье, идет ли ей, но, поскольку она купила его сто лет назад и он уже видел ее в нем прежде и оценил, как она в нем выглядит, для нее этого было достаточно.

Под действием успокоительного Тим сидел, откинувшись на подушки, и таращился на свою жену. Затем перевел взгляд вниз, на наручники, приковывавшие его руку к батарее. Каждый день он удивлялся им, как в первый раз. Каждый день поднимал руку и дивился, что она застревает на половине пути. Кесте пришлось метнуться на кухню: она бешено моргала, потому что она не хотела испортить вечер, расплакавшись.

В Риме, определенно, было бы лучше. Тим заслуживал поездку в Рим. И не заслуживал всего этого. «Почему в зомби не обращались только абсолютные ублюдки? Почему природа не придумала более избирательный вирус?»

Кеста взяла себя в руки и вернулась с подносом, который поставила на пол рядом со стулом. На нем стояли две глубокие тарелки – одна со спагетти болоньезе, посыпанными пармезаном, другая – с одним только соусом без спагетти. Она трудилась над этим весь день, поскольку не была прирожденным поваром и хотела, чтобы еда вышла вкусной и понравилась ему, если это вообще было возможно. Она подняла поднос на колени, которые дрогнули под его весом, – столик для двоих в лучшем из худших ресторанов мира.

– Вероятно, мне не следует тебе это давать, но, черт возьми, ты не должен терять абсолютно все в жизни, правда ведь, только из-за того, что ты… – Она остановила себя и глухо чокнулась бокалами. – За нас, дорогой. Счастливой годовщины.

Она вложила в руку Тима его пластиковый бокал и наблюдала, как он вдыхает аромат, снова и снова, не решаясь отпить из него, как он любопытен и бесстрашен, но при этом насторожен и осмотрителен, как он поглядывает на нее,