Большой игрок 4 - Эрли Моури

Глава 12

Что с еб*лом?

Чего ж не заорать — все-таки я актер Савойского театра. По крайней мере, так думают Марфа Егоровна и Сбруев. Как положено, после встречи с пулей баронессы мой вопль был полон боли и страдания. Ну как умею, так и озвучил! Я вытаращил глаза и схватился за место, где должно быть сердце. Становясь еще плотнее и подлетая к Ольховской, не без трагизма изрек:

— За что, Анечка⁈ За что⁈ — видя потрясение в глазах баронессы, я добавил: — Ты убила меня! — и стал оседать на пол точно проколотый воздушный шарик.

— Ап-пельсин… — неуверенно произнесла Ольховская, все еще держа руку с «Максом» поднятой — из его ствола тянулся сизый дымок.

Кстати, револьвер баронессы не был единственным источником дыма: дымили загоревшиеся бумаги и газеты на столе режиссера и в кресле, заваленном всяким хламом. На маленький пожар пока никто не обращал внимания, поскольку мое появление произвело куда больше впечатлений и на Ольховскую, и на режиссера, ставшего одним из действующих лиц в моем спектакле.

— Анечка, твой купец умер? — с изрядной долей непонимания происходящего спросил Станислав Георгиевич.

— Почти… — простонал я. — И убила меня не пуля, а твои, Аня, лобзания с Тихомировым.

А пуля, да, я ее почувствовал. Почувствовал, как хрень крайне неприятную, прошедшую сквозь мое тело. Об этом я не стал извещать театральных деятелей — им не понять проблемы призраков.

— Саш, я же не знала, что там ты! Ап-пельсин… — она попыталась улыбнуться, опускаясь возле меня.

— Меня может воскресить только одно, — теперь я увидел в ее бледно-голубых глазах не прежнее потрясение, а интерес и понимание, что все произошедшее с моей стороны было шуткой.

— Ирландец, только не умирай! Я на все согласна! — выдохнула художница, личико ее, стало куда веселее.

— Анечка, мы горим! Мой договор, на «Путь Орфея»! Анечка, мы горим! — спохватился Тихомиров.

Он схватил с кресла белую с красным орнаментом тряпку, которая, кажется, называется тога. Принялся размахивать ей, пытаясь сбить огонь. Однако буйные старания Станислава Георгиевича привели к обратному эффекту: листы горевшей бумаги и огненные искры разлетелись по кабинету. Часть их попала на штору, часть на театральные костюмы, что лежали в коробках возле декораций. Через пару минут огня в кабинете Тихомирова стало куда больше. Стас пришел в ужас, бросился спасать какие-то платья, оставил их, полив водой из графина, метнулся к загоревшемуся на столе журналу с важными записями. В смятение пришла даже невозмутимая Ольховская.

— Это все из-за вас, господин Рублев! Вы тут все испортили! — верещал Тихомиров, мечась по кабинету, освещенному языками пожара.

Анна выхватила из его рук тогу, которой Стас лишь раздувал пламя, накрыла ей бумаги, горевшие на столе.

— Анечка! Как же бездушно! Не надо так! — Тихомиров застыл в ужасе. — Это же тога Нерона! Подлинная императорская одежда!

— Штору туши, — подсказал я Ольховской, понимая, что горящий занавес может наделать большой беды.

Баронесса сдернула ее вместе с гардиной. Притоптала места, охваченные огнем. Поспешила открыть окно. Загоревшиеся было театральные одежды в коробках погасли сами собой.

Минут через пятнадцать, оставив Тихомирова разбираться с последствиями пожара, мы с Анной вышли из театра. Вернее, вышла она, я вылетел. Наверное, исполнилось уже за полночь. Часть Савойской площади освещали фонари, над головой блестели звезды, а на востоке из-за белесой полосы облаков выкатила луна. Не знаю почему, глядя на нее, я вспомнил о Чайке.

— Ань, а знаешь… — оставаясь невидимым, я завис чуть позади баронессы, — твой свиток все-таки сработал. Лариса жива.

— Как жива? — Ольховская повернулась на мой голос, ища меня взглядом.

— Так жива. Только она стала вампиром, — донес я до баронессы потрясающую новость, которую не хотел вываливать при Тихомирове. Да и не до таких откровений там было.

— Ты врешь, чертов ирландец! Ну почему ты мне всегда врешь⁈ То, что ты сказал сейчас, — направляясь в сторону стоянки извоза, она достала пачку сигарет из сумочки, — это очень дурной розыгрыш! И это совсем не смешно!

— Я серьезно говорю. Чайка жива. Клянусь тебе! Несколько часов назад заявилась ко мне. Моя Марфуша с перепуга рухнула в обморок. Ведь она видела ее мертвой. Я сам слегка струхнул. Представь: дверь в столовую открывается, на пороге стоит покойница. Как-то не по себе стало. Но ничего, разговор кое-как сложился. Принял ее как живую. Позже прилетел Весериус. И все это — основная причина, почему я прилетел к тебе призраком. Не устоял перед их просьбой — дал им тело. И Чайка, и Весер, набросились с двух сторон, мол, дай тело, дай! Представляешь, что они будут с моей тушкой делать? — я двинулся за Ольховской к стоянке. Экипажа там было два, а значит, велика вероятность, что через полчаса я вместе с Аней окажусь у своего дома.

— Представляю… — как-то не сразу и неохотно отозвалась художница. Щелкнула зажигалкой, прикуривая. — Вообще это дикость какая-то. Все это в конец неправильно.

— Ань, а что мне делать? Отказать им? — спросил я, витая в облачке ее табачного дыма. — Если отказать, то это тоже как бы очень неправильно — ведь друзья. И я Весеру обязан. Без преувеличения обязан жизнью. Кстати, а ты что, ревнуешь? Ведь я-то настоящий здесь, с тобой.

— Нет, я не ревную. Я вообще никогда никого не ревную, — ответила она с заметным раздражением. — Выбрось из головы эту дурацкую мысль, будто я должна тебя ревновать!

— А я вот буду честен: я очень разозлился, что ты обнималась с Тихомировым. Сразу вспомнилось про вашего «барсучка», — немного обогнав ее, я разглядывал экипажи на стоянке: двуколка и повозка вроде той, что у Сбруева, только ошарпанная.

— Давай не будем об этом! Стас мой друг, и я веду себя с ним так, как считаю нужным, ни от кого ничего не скрывая, — по тону Анны я понял, что ей этот разговор не нравится.

Похоже, извозчик на козлах двуколки услышал ее голос: повернулся, даже привстал, не понимая, с кем говорит дама, одиноко идущая по тротуару к стоянке.

— Приятной ночи! На Карьерную отвезете? — спросила Ольховская еще издали.

— Полтора рубля, добрейшая госпожа! Всего полтора рубля в такую темную ночь, — первым отозвался возница с двуколки.

Цена за столь небольшой проезд была непомерно завышенной, но у моей художницы нет манеры торговаться — Анна сразу согласилась.

— Сказать ему, ехать помедленнее? — шепотом спросила она меня.

«Ань, даже если я отстану, что я свой дом не найду? Поезжай, я постараюсь удержаться рядом с тобой на сидении. А нет, так