Большой игрок 4 - Эрли Моури

всяких комнаток, залов, закоулков набралось как в питерском Эрмитаже. Все это я осматривал, путался, начинал сначала. Пару раз даже в подвал нырял, искал баронессу в полумраке и хаосе старых декораций. Мало ли, может среди ночи в срочном порядке рисует вампирский замок на картоне, а тяготы театрального подземелья — это так, для творческого вдохновения, чтобы нарисованные ужасы выглядели ужаснее. Нашел Ольховскую я лишь через полчаса утомительных метаний, когда мой внутренний GPS окончательно сбился, и голова пошла кругом. Ах, да, у призрака нет головы, но сути это не меняет.

В общем, нашел я все-таки Анну Якубовну. И кто бы мог подумать, сидела она в кабинете Тихомирова! Том самом, куда я уже заглядывал в день, когда Ольховская угрожала режиссеру пистолетом и требовала деньги. Я пролетал мимо этой двери дважды, в полной уверенности, что Тихомиров осел где-то во владениях демоницы, и может никогда уже не порадует театралов своими спектаклями.

Остановился я у двери с табличной «Главный режиссер-постановщик…» потому, что мне померещился голос Ольховской. И да, во многом особенный слух призрака меня не подвел! Подлетев к двери ближе, уже ясно услышал голосок с едва заметным польским акцентом. После чего я решительно просочился сквозь створку двери.

Баронесса сидела в кресле с бокалом вина в левой руке и дымящейся сигаретой в правой. Напротив нее восседал Тихомиров, тоже с бокалом красного вина, оливковым венком на лысоватой башке, облаченный в странные тряпки, похожие на одеяния римских патрициев. Цезарь, бля*ь! Они что тут, друг перед другом сценки разыгывают?

Дюжина свечей в огромном бронзовом канделябре разгоняли вполне себе интимный полумрак, и делали обстановку, так сказать, непринужденной. Причем настолько непринужденной, что мне сразу захотелось обозначить себя так явно, чтобы главный ловелас Савойского обоссался от страха.

— Ты меня не понимаешь, Аннушка! — произнес Тихомиров, горестно качая головой. — Это нельзя передать словами!..

— Стас, дорогой, я все понимаю, — Ольховская сделала глоток и отставила бокал на кофейный столик. — Холера, кх… мачь… Наверное, это очень больно, — глаза баронессы, явно захмелевшие, похоже выражали неподдельное сострадание.

— Ты даже представить не можешь, какая это боль! Тем более для такого мужчины как я! Моя девочка, моя принцесса, пожалей меня! — сдавленно произнес он и снял венок с головы. — Все эти ведьмы… Ну их! Темные развратные души — что с них взять. Только ты для меня лучик света во мраке этой жизни.

— Вот давай только без лести и без фальши! — баронесса выпустила струйку дыма, и ее взгляд, беспокойно переместившийся с фанерных щитов к входной двери, остановился ровно на том месте, где сейчас зависал я.

Как и Настя Самгина, Ольховская чувствовала мое присутствие.

— Моя девочка, мне так не хватало там тебя. Ведь у замка Малруф… Знаешь, какое это жуткое место? Горгульи, химеры, бессонные ночи! Так вот там я вспоминал не Голубеву или Сафину, а тебя. Наш вечер в L'amour pour deux. Ведь все началось с него. После него меня унесло к Ириэль, — Тихомиров тяжко вздохнул, словно воспоминания о случившемся давили его, хотя при этом на тонкие губы Станислава Георгиевича тронула улыбка. — Пожалей меня, Ань. Сними мою боль!

— Стас, ты слишком много уделяешь этому внимания, — Ольховская все-таки встала и подошла к нему. Держа сигарету правой рукой, она погладила режиссера по голове, потом по щеке. — Поверь, это забудется. Пройдет несколько дней, может недель и будешь над этим смеяться. В том числе и над козлами. То есть сатирами.

— Как можно над этим смеяться, Ань⁈ Как⁈ — он обнял ее ноги, прижимаясь щекой к ее животу.

Мне такой натюрморт их общения совсем не понравился. Нет, я, конечно, мерзавец. И с тетей Полей в Иванград вышла у меня не во всем скромная поездка, и на Настю я начал заглядываться, имея отнюдь не светлые мысли. И вот когда Тихомиров обнял Ольховскую, посапывая у самого низа ее живота, меня заколбасило. Да, я не прав! Я до глубины души эгоистичен и несправедлив! И хотя сейчас ничего излишне возмутительного между Тихомировым и баронессой не происходило, во мне начала закипать ревность. Тут же вспомнился и ресторан с французским названием; за ним вспомнился рассказ Анны про игру в «барсучка», хотя она случилась задолго до моего знакомства с художницей.

— Все, Стас, хватит! Все! — Ольховская поцеловала его в щеку и вырвалась из наглых рук Тихомирова.

— А еще больнее мне, Ань, оттого что мою выстраданную пьесу хотели отдать Лукшину! Ну зачем же так⁈ Ведь я вполне жив и вернулся к вам! — Станислав Георгиевич горестно вздохнул и схватился за бутылку вина, стоявшую на журнальном столике.

Я решил больше не тянуть со своим святейшим явлением. Самое время напугать до поноса похотливого, лысого черта Тихомирова, поскорее увести от него Анну. Ольховская тоже хороша, сучка! Поскольку Стас вернулся, думаю, нужда переделывать декорации отпала. А раз так, какого хрена она со Стасиком здесь вино попивает, да еще играет с ним в обнимашки⁈ Отлетев к дальнему простенку — там во множестве располагались театральные декорации — я опустился ниже, прячась за фанерный замок. Там уплотнился до того состояния пока ясно не увидел собственные руки. Как учил Весериус, придал им и телу больше текучести, одновременно сохраняя мета-плотность. Чтобы привлечь внимание Тихомирова, издал звук подобный тому, какой издают привидения в забавных фильмах моего прежнего мира:

— У-у-у-у! А-а-а! У-у-у! — примерно с такими идиотскими переливами.

Режиссер дернул головой, приподнялся. Следом за ним резко ко мне повернулась Ольховская, быстро вернулась к своему креслу и схватилась за сумочку. У пани художницы в ней помимо косметички и пачки сигарет револьвер. Как интересно! Надеюсь, она меня признает и до пальбы не дойдёт.

Издав еще одно «жуткое у-у-у!», я начал просачиваться в оконца замка. Они были вырезаны в фанерных стенах. Едва голова моя вынырнула из темной дыры, я позаботился сделать физиономию максимально злой. Такой опыт у меня имелся — уже пугал народ в «Ешь да пей!»

Наверное, в этот раз вышло еще злее, потому как едва разглядев призрака, выползающего из-за декораций замка, Тихомиров истерически заорал. Вскочил с кресла, отшатнулся, переворачивая бутылку с вином и канделябр, разбивая бокал.

— Спокойно, Стас! Без паники! — баронесса выхватила револьвер, щелкнула курком. Не больше пары секунд она вглядывалась в темноту, которая стала гуще после падения канделябра.

Вывалившиеся из канделябра свечи подожгли бумаги на столе. Похоже, начинался пожар. Пока еще маленький.

Неожиданно грянул выстрел. Первая же пуля попала в меня. Я заорал.