Великий Кузнец - 4 - Анри Олл

— Отлично! — лицо Элиаса оживилось. — Как тебе этот труд? Появились какие-то революционные мысли и идеи? — Он придвинулся ближе, и в его взгляде снова загорелся тот самый огонь исследователя, который я видел при нашей первой встрече. — Давай поговорим о следующем нашем совместном труде. Или, как минимум, о следующем направлении для твоих… экспериментов. Что ты думаешь о стихии льда?

Я замер. Вопрос был неожиданным, но в то же время он ложился точно в русло моих последних размышлений, особенно после слов Дорна.

— Стихия льда? — переспросил я, чтобы выиграть секунду. — Вы ведь говорили Дорну, что его магия — не самостоятельная стихия?

— Я намекнул, — поправил меня Элиас, и в уголках его глаз собрались лучики хитрых морщинок. — А теперь мне интересна твоя гипотеза, как практика. Ты ведь тоже так думаешь, не так ли? Что «лёд» — это не фундаментальная сущность, а комбинация? Как и пламя. Так что же такое лёд? Просто холодная вода?

Я закрыл глаза на мгновение, отрешившись от уютного кабинета, от запаха чая, от усталости в костях. Внутри, в темноте за веками, я представлял. Речку Зорени зимой. Толстый, прозрачный лёд, иней на ветвях, похожий на сахарную вату. Дыхание, вырывающееся клубами пара: вода, холод, состояние.

— Нет, — сказал я наконец, открывая глаза. — Не просто холодная вода. Если следовать аналогии…

Глава 22

Ночная столица

Пятнадцать минут в кабинете Элиаса Зольника текли иначе, чем время в суете города или в ритме кузнечного молота. Они тянулись густым тёплым сиропом беседы, перемежаясь тишиной, в которой лишь потрескивали угли в камине да шуршали страницы в руках Элиаса, что всё время что-то записывал и подмечал из нашего разговора. Воздух здесь был пропитан запахом старой кожи, высушенных трав и того самого чая из облепихи и мяты, который мы медленно допивали из грубых глиняных кружек.

Я аккуратно положил на дубовый стол (заваленный чертежами и образцами минералов) потёртый кожаный переплёт «Течения и вихри». Книга легла с мягким стуком, слегка сдвинув стопку исписанных листков. Элиас, сидевший напротив в глубоком кресле, проследил за моим движением своими усталыми, но острыми глазами. Его пальцы (тонкие и жилистые) провели по корешку фолианта, будто проверяя его целостность, а затем мягко отодвинули его в сторону, к стопке других подобных трудов.

— Спасибо, что доверили мне эту работу, — сказал я, ощущая необходимость отметить этот момент. — Она многое помогла мне прояснить в магии ветра и огня.

Элиас кивнул, и в уголках его глаз собрались лучики морщин, слабый намёк на улыбку.

— Она выполняла свою задачу. — Он сделал паузу, глядя на меня. — Ты умеешь не просто проглатывать слова, Яр Громов, ты умеешь их тщательно переваривать, осмысливать и даже продолжать думать вперед за автора: редкий, очень редкий дар в любом веке.

Затем я, сглатывая лёгкое смущение от таких похвал, но и ощущая гордость, перешёл к повторному приглашению. Я подробно описал хутор: речку с чистой водой, старый пруд, границу леса, где воздух пахнет хвоей и сырой землёй, и две новые постройки, в которых ещё пахнет свежей древесиной и известковым раствором.

— Было бы честью, — сказал я, подбирая слова, — если бы вы как-нибудь нашли время навестить нас: зайти на чай и беседу. Без академического формализма, просто… поговорить.

Элиас не отказался и не сказал «обязательно» или «в ближайшее время», что было бы формальной вежливостью. Затворник внимательно выслушал меня, а затем его взгляд на мгновение стал отсутствующим, будто он мысленно сверял расписание своих одиноких дней, забитых книгами и экспериментами. Потом алхимик медленно кивнул, один раз, но решительно.

— Место у леса… — произнёс он задумчиво. — Там иной звук ветра. Да, Яр Громов, я найду время. Дай лишь знать, когда закончится суета со строителями и… прочими незваными гостями.

Его взгляд скользнул в сторону лестницы, откуда доносились приглушённые голоса стражников. В этом согласии не было восторга, но была искренняя заинтересованность учёного, для которого новое знание и необычный собеседник всегда ценнее удобства.

Перед тем как уйти, я всё же подошёл к Элиасу, который теперь стоял у одного из стеллажей в глубине прихожей, будто проверяя сохранность своих сокровищ.

— Извините за дополнительное беспокойство, — начал я, — но… нет ли у вас какой-нибудь книжицы о зверолюдях? О их расах, подрасах, особенностях?

Элиас обернулся и на мгновение задумался. Затем, не говоря ни слова, он кивнул, поднялся по лестнице, чтобы достать до верхних полок одного из книжных шкафов и через пару минут спустился, неся в руках два увесистых тома. Получив их, я ещё раз искренне поблагодарил хозяина за всё и глубокого поклонился.

Попрощавшись с Элиасом у дверей его кабинета, я спустился по скрипучей лестнице в прихожую. Картина здесь сильно изменилась за те четверть часа, что я провёл наверху. Голубые шары света в стенах горели ровно, освещая теперь не хаос вторжения, а заканчивающуюся организованную работу.

Группа стражников в тёмно-синих мундирах, действовал чётко и без лишнего шума. Двое самых рослых как раз заканчивали упаковывать Крота (того самого племянника Корвина) в своеобразные деревянные носилки-смирители. Это были не просто доски, а скреплённые прочными ремнями и железными скобами приспособления, куда человека укладывали лицом вниз, фиксируя руки за спиной и ноги у лодыжек. Крот, несмотря на обезболивающее и слабое лечебное зелье, полученное от Элиаса, был в сознании. Его лицо, обрамлённое грязными волосами, было бледным, но не от потери крови, а от осознания полного провала. Он не дрался, не вырывался, лишь тупо смотрел в пол, изредка всхлипывая. Его мечущая одежда была порвана, штанина на той ноге, что была пронзена моим мечом, была разрезана почти до бедра, обнажая толстый слой плотных бинтов, пропитанных какой-то пахучей лечебной мазью цвета засохшей глины.

Двое других бандитов, те, что вдохнули синего дыма, лежали в углу, связанные по рукам и ногам прочными верёвками. Их дыхание было глубоким и ровным, лица расслаблены, как у спящих младенцев. Рядом с ними стоял стражник с грифельной дощечкой, что-то помечая. Снаружи, на ближайшей к двери скамье сидел пожилой мужчина в потрёпанном кожаном фартуке — сосед, которого разбудила суета. Капитан Дорн в своём строгом мундире, эполеты которого тускло поблёскивали в голубом свете, о чём-то тихо говорил с ним, его голос был спокоен, но не допускал возражений. Лекарь, приписанный к