Вернуться в 80. Часть 5 - Игорь Перах

народ в экономе подорвался с мест ещё до полной остановки, мгновенно забил собой узкий проход и принялся выуживать баулы с верхних полок под бессильные замечания бортпроводниц.

Если честно, здешний бизнес отличался от эконома разве что расстоянием между креслами — что при моём росте было безусловным спасением — да кормёжкой, которая, полагаю, выглядела чуть съедобнее.

Зато спеси у публики хватало на десятерых. Лица важные, надутые от собственной значимости. И стюардесс они долбили с особым, изысканным цинизмом, вымещая раздражение по любому поводу: то напитки не той температуры, то рулёжка затянулась, то шторку задёрнули не вовремя.

Новые русские летели в новую Россию.

Единственным нормальным человеком в салоне оказался мой сосед слева. Мужик лет пятидесяти, в добротном дорогом костюме, но с простым, открытым, по-житейски свойским лицом.

Где-то ещё над Новосибирском он покосился на моё окаменевшее лицо, понимающе подмигнул и без единого слова достал из внутреннего кармана плоскую металлическую фляжку.

Коньяк оказался отличным, выдержанным и терпким.

— Проблемы? — спросил сосед.

— Хватает.

— Ну, за то, чтоб рассосались.

Мы выпили, и он больше ни о чём не спрашивал. Просто убрал фляжку и уткнулся в газету. За это я был ему благодарен сильнее, чем за коньяк.

Глоток пришёлся кстати. Потому что всю дорогу — все восемь часов, над тайгой, над Уралом, над бесконечными ночными огнями внизу — у меня в ушах звенела одна фраза. Та, что Марина бросила мне на крыльце уже перед самым такси.

«Любила она тебя, Игорь. И я тоже».

Я гонял эту фразу по кругу, как заезженную плёнку. Прикидывал так и эдак. Взвешивал, что она значит, что с этим делать и что я вообще могу сделать сейчас, когда в Москве всё горит.

Ничего я не мог. В этом и была вся штука.

Бикнул пейджер.

Я достал коробочку и прочитал: «Включи трубу».

Вот чёрт. Точно.

Батарейка у этих первых мобильников садилась с катастрофической скоростью, и я вырубил аппарат ещё в Хабаровске, от греха подальше. Никак не мог привыкнуть к этому громоздкому ненадёжному убожеству — в моей прошлой жизни телефон был размером с ладонь и работал неделю.

Я вытащил трубку, зажал кнопку и дождался, пока в углу экрана прорежется сетка.

Набрал.

— Да.

— Сколько? — Без приветствий, сразу. Голос Серёги.

— Десять.

Пауза в полсекунды .

— Слушай внимательно. Как выйдешь в зал — на багаж плюй, к ленте не подходи. Сразу иди в туалет.

Я невольно оглянулся по сторонам. Соседи вокруг сосредоточенно доставали куртки, кто-то уже стоял в проходе.

— В туалет?

— Уходим через служебку. Наружу из здания не выходи ни в коем случае. Ни к стоянке, ни к автобусам. Понял?

— Понял. — Я помолчал. — Всё так плохо?

— Плохо.

Коротко и без пояснений. Серёга никогда не разговаривал по открытой связи, а мобильный в девяносто восьмом — это вообще открытая площадь с мегафоном.

— В какой туалет? Справа или слева?

— Слева. Который у выхода к камерам хранения. Зайдёшь в дальнюю кабинку и жди, я сам подойду.

— Понял.

— И, Игорь. — Он на секунду замялся, что было на него совсем непохоже. — Из зала иди спокойно. Не беги, не крути головой, не оглядывайся. Просто мужик пошёл отлить. Ясно?

— Ясно.

— Всё. До связи.

Короткие гудки.

Я убрал телефон во внутренний карман и посмотрел в иллюминатор.

За стеклом медленно проплывали серые здания Домодедова, топливозаправщики, автобусы, люди в оранжевых жилетах. Обычная суета обычного московского утра.

Значит, встречают не только свои.

Значит, за мной пасут прямо здесь, в аэропорту.

Сосед слева, кряхтя, поднялся и полез за своим портфелем на полку. Обернулся ко мне и добродушно подмигнул на прощание:

— Ну, удачи. Держитесь там.

— И вам.

Он ушёл по проходу, а я ещё с минуту сидел, глядя в спинку впереди стоящего кресла, и очень отчётливо понимал одну простую вещь.

Отпуск закончился.

В туалете, пропитанном въедливым запахом дешёвой хлорки и старого табачного дыма, меня уже ждал Серёга. Выглядел он так, будто только что совершил побег из дурдома: поверх добротного армейского камуфляжа на нём висел драный, засаленный синий халат уборщика, а на голове красовалась мятая тёмная шапка-«пидорка».

— Н-да, Серёга... — я покачал головой, разглядывая этот шедевр маскировки. — Не ту работу ты выбрал. Шёл бы в дизайнеры или стилисты — бабки бы лопатой грёб.

— Не умничай, — огрызнулся он, метнув на меня недовольный взгляд. — У тебя сейчас точно такой же прикид будет.

С этими словами он бросил мне прямо в грудь подобную же синюю тряпку и старый адидасовский «петушок». Делать было нечего. Пожав плечами, я стал натягивать всё это непотребство прямо поверх своего дорогого итальянского костюма, пряча засаленными рукавами золотые запонки.

Не успел я поправить шапку, как Серёга ловким, привычным движением протянул мне из-под халата тяжёлый, пахнущий оружейным маслом ТТ

— Даже так? — приподнял я бровь, ощутив холодящую тяжесть воронёной стали у живота.

— Именно так, — сурово отрезал Серёга и, воровато оглянувшись на закрытые кабинки, подошёл впложительную, понизив голос до полушепота. — А теперь слушай внимательно. Вроде мы вышли на крота. Но его надо взять с поличным, и наживой в этой игре будешь ты.

— Серёга, ты охренел?! — у меня от такой душевной новости аж дыхание перехватило.

— Тише ты! Я всё понимаю, но делать надо всё быстро и жестко. Иначе его не вычислить. Нам важно точно понять — он это или не он. Короче, расклад такой: есть проверенная инфа, что с тобой очень хотят перетереть по-плохому. В тебе они видят самое слабое и мягкое звено. Ты для них не Переверцев и не Аркаша — те старые зубры, их так просто на испуг не возьмёшь. А ты у нас вроде как «мозг», интеллигент в костюмчике. Вот и рассчитывают перехватить тебя по дороге из аэропорта, запрессовать и быстро выбить то, что им нужно. Насколько будут пугать и чем именно — неизвестно.

— Прекрасный план, надежный как швейцарские часы, — процедил я через зубы.

— Слушай дальше! Водила, который тебя встретил, по нашим данным, куплен. Нам кажется, что он подставной. Когда мы поедем и я дам тебе сигнал сотовому, ты попросишь его разблокировать двери. Скажешь, что тебе хреново или хочешь выйти. Если он заупрямится и не откроет — значит, точно он.

— И что дальше?