Серебряная сойка. Между волком и кречетом - Мария Александровна Ерова

Особенно если холод стоит такой, что пар изо рта на лету застывает. Ступишь на снег, а он скрипит так, будто кости ломаются. А в висках пульсирует столь громко, что мысли путаться начинают да зрение подводит. Всё сливается воедино: хруст, дыхание, чёрно-белая мгла. И кажется, сил уже нет идти, но упрямо идёшь, потому что иначе знаешь, что умрёшь. Замёрзнешь, станешь частью этого дикого леса, таким же ледяным изваянием, как всё здесь: и деревья, и замёрзшие на ветках птицы, и снежные насыпи сугробов.

Сколько времени я так шла, уже не знаю. Казалось, вот она, дорожка, и стоит только по ней идти, но в темноте сбиться легко, запутаться, заплутать. Или Леший следы запутал тех, кто шёл по ней до меня. Или своя голова пустой от холода стала, да только сбилась я с пути, ни вперёд куда идти, ни назад не знала.

Сил почти не осталось, когда я почувствовала, что больше не могу — ни физически, ни морально. Ноги подкосились, и я упала, на колени, ладонями в сугроб, так и осталась сидеть, чувствуя, что замерзаю. А как жить хотелось! Хоть плачь. Только сейчас я осознала, что натворила и к чему привело меня моё безрассудство. И князю не помогла, и сама сгинула в этом проклятом лесу. Ведь в такой мороз здесь долго не выдержать, и я уже чувствовала, как леденеет моё тело, будто я и вовсе была без одежды.

Оставалось лишь смириться и принять свою судьбу. Но как же больно и обидно было это принять! Сжавшись, я повалилась на бок, не в силах даже больше стоять на коленях. В глазах плясали белые мухи, и туман застилал их, постепенно погружая всё в белую мглу. И когда я почувствовала, что ко мне кто-то прикасается, то решила, что сама Смерть за мной пришла, не иначе.

Страшно было, да только я и слова вымолвить уже не могла, не только вскрикнуть. Лицо Смерти расплывалось перед глазами светлым пятном, она что-то шептала мне, то ли убаюкивая, то ли произнося слова какого-то заклинания, я уже не понимала. Но после почувствовала, что приподняли меня да куда-то взвалили, а после повезли. Больно так, что каждую снежную кочку я ощущала своими полным страданием тела, но сопротивляться не могла, да уже и не хотела. Длинной показалась дорога, и последнее, что я осознала, это жар, полыхнувший мне в лицо, да обжегший, казалось, хуже кипятка. Ни вздохнуть, ни пошевелиться. Зато после меня накрыла спасительная темнота, непроглядная, густая, что лишила боли и дала моему бренному телу передышку — или вечный покой, что было вернее, потому что я больше ничего, абсолютно ничего не чувствовала.

* * *

Ярослав возвратился домой под утро, усталый, с тёмными кругами под воспалёнными красными глазами, и выглядел так, будто постарел сразу на десяток лет. Люди его плелись следом, ведя лошадей. Щёки их горели от мороза, который, хвала светлым богам, к утру заметно ослаб, но радости никто не испытывал. Только досаду и злость. Живым хотелось тепла и пищи, ночная погоня за сбежавшей княжной вымотала их, обморозила руки и щёки, но результата не принесла. Как в воду канула Медяна, словно в воздухе растворилась. Была девка — и нет, разве что нечистый так шутит, а иного объяснения у Ярослава не было.

Вошёл он в терем, устало стащил с плеч тёплый тулуп, скинул тяжёлые сапоги, облепленные до краёв снегом. Одного хотел — проснуться, да не мог, потому как корил себя за то, что сестрицу не сберёг. Убежала, дурища, в лес, а теперь поминай, как звали.

— Ярослав…

Яра вышла ему навстречу, та, что кровной была сестрой, пусть и наполовину. Она не с улицы пришла, но лицо её было красным от слёз, а глаз так почти вообще не было видно. Губы и нос распухли, как будто ревела всю ночь напролёт. Впрочем, так оно, наверное, и было.

Но при виде её сердце вновь сжалось в груди, заболело так, что впору было за лекарем звать, да только чуял князь — травник здесь не поможет. Одного взгляда на сестру было достаточно, чтобы понять: что-то случилось, и это не побег Медяны. Из-за неё она точно бы не стала так убиваться. Но надежда, как известно, умирала последней.

— А ты чего ревёшь? — спросил он грубо, даже не попытавшись голос смягчить. — Али по Медяне убиваешься?.. Не нашли мы её. Сгинула девка…

Но та закрутила головой из стороны в сторону.

— Не по ней…

— А чего тогда болото разводишь? — ещё пуще насторожился князь, и всё же попытался улыбнуться — робко, неуверенно.

— Арина… Она…

Слёзы брызнули из глаз девушки, а Ярослав почувствовал, будто грудь ему острым копьём пробило. Не подвело предчувствие, будь оно неладно!

— Что с ней?! — чужим, незнакомым голос прорычал Ярослав. — Отвечай!

— Сбежала! За тобой пошла! И… пропала…

— Как — за мной?! — вытаращил на неё глаза князь. — Зачем?! В экий лютый холод…

— А вот так! — бросила Яра. — Не уследила я, пообещала мне она, что здесь тебя ждать будет, а сама, едва я за порог…

Князь, было опустившись на лавку, вскочил вновь, подхватил с пола тулуп.

— Куда ты?! — взревела Яра, бросаясь к нему.

— Арину пойду искать! — зло сквозь зубы процедил он. — Медяну не уберёг, так хоть может её удастся…

— Так ты только пришёл… — попыталась остановить его Яра, прикусывая до крови свои губы. — Отдохни хоть часок!

— Отдыхать? Пока моя любимая там, одна в лесу?! — бросил Ярослав, натягивая ставшие мокрыми сапоги и направляясь к выходу.

— Так ведь сгинешь! — голос его сестры почти превратился в крик.

— Ну и пусть, ежели толку от меня всё равно никакого… Прощай, сестра!

И, хлопнув дверью, в одиночку направился на поиски своей возлюбленной.

Глава 40

Было тепло, даже жарко. Тело покрылось испариной, а там, где оно было покрыто одеялами из тёплой, характерно пахнущей шерсти, и вовсе вспотело. Не удивительно, что так хотелось пить — во рту была пустыня, и сейчас за глоток воды я смогла бы вновь выйти в лютую стужу или отдать всё, что у меня было.

Хотя… Что у меня было? Жизнь — и ту едва не проворонила. Или проворонила? Может быть, я уже была в раю? Или… раз здесь было так жарко… то вовсе и не рай это был…

Эта мысль напугала меня не на шутку, но вскоре я успокоилась, потому как поняла, что всё ещё была на земле. Причём