Стрелец и корсар - Даниил Сергеевич Калинин

В конце концов, одаривают ратников куда чаще…

Видя, что времени на поиски постоя остается все меньше, и может статься, разумнее будет разбить стоянку прямо в поле — успеть разжечь костры и сварить кулеш! — Гольтяев принял решение: вместе с первым сотником, опытным ратником по имени Евстафий, поскакать вперед. Отыскать деревню или постоялый двор для ночлега… Где уже есть горячая еда — и где можно разместить хотя бы часть людей в тепле. Или хотя бы поляну удобную в сени деревьев — так, чтобы лес хоть немного ослабил грядущий буран…

— Евстафий!

— Да, голова. — коренастый и рыжий с забавными веснушками на лице отозвался на голос Сергия.

— Разомнем косточки, друже! Верхами поедем, разведаем, что и как. — улыбнулся Гольтяев, стряхнув изморозь с густых усов. — Селезень! Веди людей вперед, скоро вернемся. Но ежели буран вас в пути застанет, телеги в круг, люди с лошадьми внутрь, плащами укрывайтесь, да поближе друг к другу… Сам ведь знаешь, что делать.

Старшой пикинеров утвердительно кивнул:

— Сделаю все как надо — не сумлевайся, голова!

И вот уже притоптанный снег мелькает под копытами лошадей… Конечно, забирать из приказа двух старший командиров — идея не самая лучшая. Но то на вражьей стороне иль у порубежья — а на родной земле разве есть, чего опасаться? Тем более, что не пришло и десяти минут скачки, как впереди уже показались огни.

— Голова! Кажись, впереди жилище какое есть!

Гольтяев лишь согласно кивнул, также разглядев очертание далеких покуда строения.

— Доскачем! Ежели двор постоялый — прикажу место готовить на сеновале и в конюшнях, да кулеш варить…

Однако же голый лес, подступивший к самому тракту, оказался куда коварнее, чем виделось на первый взгляд. Вроде бы и голые деревья растут столь часто, что чаща просматривается лишь на несколько шагов — а сперва широкая, хорошо утоптанная дорога вдруг сузилась, уходя в чащу… Зимой в лесу бывает красиво — порой даже очень красиво! Когда иней засеребрит ветви, когда кроны деревьев укрывает густая снежная шапка… Но теперь снег опал, иней слетел — зато стылый, промозглый ветер вдруг зашелестел в ветвях, заставив последние как-то совсем недобро, даже пугающе скрипеть.

И в этот же самый миг впереди вдруг раздалось недовольное воронье карканье — и сразу несколько птиц резко взлетели в небо из чащи…

— Засада⁈

Евстафий воскликнул удивленно и недоверчиво — ибо не ждал столкнуться с ворогом в самом сердце русских земель… Однако воинский опыт и приобретенные в брани инстинкты сотника взяли верх; он резво осадил коня, и рука его уже легла на рукоять сабли. Сумел затормозить скакуна и Гольтяев — вовремя! Впереди вдруг, натужно скрипя полетело наземь подрубленное дерево, что рухнуло бы на всадников, не успей они остановиться… А секундой спустя этот же зловещий скрип, и гулкий удар по дереву раздался сзади.

— Бей!!!

Вместе с криком из-за дерева вылетела стрела, коротко свистнувшая рядом с головой Гольтяева. А из-за деревьев на дорогу выметнулась целая шайка татей! Шесть воров; руках короткие копья-рогатины с широкими копейными наконечниками кистени да топоры… Вряд ли бывшие ратники, умелые в сече — но решимости не отнять. Да и рожи какие! Оскалившиеся хари закоренелых грешников и душегубцев, готовых зубами рвать свою жертву!

— С коней!

Сергий, непривычный драться верхом, первым соскочил наземь — едва сумев увернуться от укола рогатины, нацеленной в грудь! Но уже поднимаясь с колен, он сильным ударом сабли парировал укол второго противника — чтобы на скачке дотянуться до оскалившейся хари самым острием елмани… Евстафий, также соскочив с коня, умело поднырнул под гирьку кистеня — и встречным выпадом полоснул по животу ворога. Лезвие клинка сверкнуло молнией, следом раздался болезненный вскрик татя — а сотник, ужом извернувшись, отбил саблей нацеленный в живот укол рогатины, отчаянно рванув в сторону! И тут же стрелец вскрикнул от боли — его задели кистенем по плечу, заставив слепо отшатнуться от очередного укола…

Увернувшись от удара секиры, голова отчаянно рванулся товарищу на помощь. В бою бьют и в спину! Гольтяев полоснув саблей под основании шеи татя с кистенем, и успел перехватить древко вражеского копья — у самого навершия… Враг отчаянно рванул рогатину на себя — и Сергий с легкостью отпустил копье так, что потерявший равновесие ворог неуклюже завалился в снег задницей.

— Сзади!

Отчаянный крик Евстафия полоснул могильным холодом по спине. Уже разворачиваясь, Сергий умудрился припасть на колени — пропустив над самой головой боек секиры, со свистом вспоровшей воздух, после чего пружинисто распрямился… Рывком увернувшись от второго удара! Здоровенный детина с широким плотницким топором широк в плечах и явно силен — но его никто не учил ратному искусству. И когда тать в очередной раз замахнулся для размашистого удара, Гольтяев легко ушел в сторону — в то время как лезвие его сабли, словно живое, метнулось к ворогу, вспоров тому бок… Нападавший взвыл от боли, но не упал — видимо, лютая злоба удержала на ногах!

Впрочем, уже в следующий миг Сергий на сближении врезался в противника плечом, буквально снеся его с ног…

— Тварь!

Сотник рычит сквозь стиснутые зубы, стараясь отбиться от насевшего на него ворога, сжимающего копье в руках. Однако последний, судя по всему, противник бывалый — держит стрельца на расстоянии частыми, короткими уколами! В то время как Евстафий вынужден или отступать, или с трудом парировать вражеские атаки; плечо сотника явно сильно болит и беспокоит его — ибо гримаса боли всякий раз кривит губы стрельца, едва ему стоит с силой рубануть по древку секиры.

Но прийти ему на помощь голова не смог — ибо со снега поднялся уже второй тать с копьем… Нацеленным в грудь Гольтяева.

— А-а-а-а-а!!!

Вор ринулся прямо на Сергия, силясь ошарашить его криком. Вот только прежде, чем он добежал бы до головы — насадив того на широкий наконечник! — последний ловко подцепил носком мокрый снег, швырнув его в лицо татя! Последний рефлекторно закрыл глаза — и пропустил миг, когда Сергий сместился в сторону коротким подшагом… А острие его сабли метнулось к шее татя.

— Н-на-а-а!

Рассвирепевший сотник, устав пятиться, шагнул навстречу очередному уклону — и с такой яростью рубанул по древку метнувшейся к животу рогатины,