Дело о мастере добрых дел - Любовь Борисовна Федорова

кир Хагиннор, пока Илан ел. – И видишь – в живых остался я один. Нужны еще дети. Но меня не устраивает, как мой сын выбирает себе женщин. Я не спорю и стараюсь не вмешиваться, но... прости Единый за просторечие, когда дело по любви – его постоянно тянет к каким-то беспутным шмарам. Нравятся они ему! Я уговорил его жениться. Нормальную честную девушку выбрали на островах в жены – ему с ней неинтересно, он считает ее ограниченной и скучной. Он умничать в постели с ней хотел, или чтобы она его цирковыми номерами развлекала? Разве этим занимаются, чтобы был наследник? Что за глупые претензии?.."

А Илан все время разговора думал о своем. О том, что кир Хагиннор, когда выбирал Илана на роль регента и говорил, что тот "подходит по способностям", имел в виду не таланты и прочие личные качества, а внутренний фон и способность им пользоваться. Читать людей и древние механизмы. Управлять умом, а не рукой или словом. Способность быть Небесным Посланником, а не что-то иное. И наверняка – способность передать все это по наследству. Еще думал: забавно, вы все в меня верите, а я в себя пока не очень...

В госпитале Илан, как всегда, был срочно нужен. Прямо у входа его ждал Джениш. Вернее, не Илана, но, за отсутствием требуемой персоны, младшему инспектору годился и доктор:

– Где Намур? – крикнул Джениш, едва Илан приоткрыл тяжелые входные двери, и переступил порог.

– В Адмиралтействе.

– Что за история с пьяницей Гонтом? А на Тумбе опять что? Мне было велено явиться в любое время дня и ночи. Зачем?

Илан коротко объяснил. Лицо Джениша стало кислым. Но возможное хранилище пьяного гриба на Тумбе его не интересовало.

– И что теперь делать? – опустил руки он. – Гонта отпустили. Ваш врач не стал предъявлять обвинений, так и написал: у него опасная работа, в ней всякое случается.

– Ты, кажется, сыщик? – сказал в конце концов Илан. – Вот и ищи.

– Я же испорчу всю красоту отчета!

– Ты, кажется, поэт? Напишешь новый. Еще красивее. Снова обвинишь во всем портовых самогонщиков, которые примешивают к водке неизученные заморские и изученные запрещенные зелья. Намур всё примет, не сомневайся.

– Намур-то примет, – неуверенно покачал головой инспектор. – Только Номо был мне почти что брат...

Почувствуй себя в шкуре Аранзара, подумал Илан. Но вслух не произнес.

– Гонт ищет работу на Судной площади, – сказал он. – Он сам говорил, и ты лучше меня должен знать такие вещи. На твоем месте я интересовался бы сначала Тумбой и только потом Гонтом. Но я понимаю – Номо был тебе почти что брат. Иди, может, застанешь Гонта там, пока вас не сгребли всей префектурой и не отправили рыть носом Тумбу.

Джениш отступил у него с дороги, и Илан, на ходу расстегивая плащ, решительно направился в сторону приемника. Как только оказался за углом, сбавил шаг. Потом вообще остановился. Поглядел назад. Торопиться ему всегда есть куда, но сейчас он спешил только чтобы освободиться от Джениша. Главнее всего для него было выспаться, потому что кто знает, куда ситуация поведет дальше. Решает не он. Решает единомыслие крылатых, которое в любой момент может зацепиться за какое-то неудачное слово или накрепко укорененный принцип, и прощайте все расчеты на сегодняшний день и на будущее этого мира. А ведь Джениш сейчас пойдет на Судную. Джениш-то верит в себя и в свои кулаки, это у него от мамы. На помощь ему сейчас никого не позвать – все заняты карантинными мерами, Тумбой и новыми приказами Намура. Да и не станет он, если хочет просто поквитаться за Номо, не портя красоту отчета. Сходит туда, а потом Илану скажет: никакого Гонта я на Судной не нашел.

Илан вернулся на три шага назад, выглянул из-за стены. Джениш еще стоял в пятне света от подвешенной над входом лампы. Думал. Протянул к дверной створке руку.

– Джениш! – окликнул его Илан, снова застегивая на плаще крючки. – Не ходи один, опасно! Я с тобой.

Зачем? Так получилось. Неподарок принципиально пьет без закуски, Илан принципиально не спит, хотя должен. Потому что он правильный настолько, что самого тошнит, он не может, не будет спать, сомневаясь в том, что поступил правильно. Отпустить Джениша одного на Судную – неправильно. Умолчать про Гонта – неправильно. Соврать – неправильно. Зло нужно остановить или помочь жизни остановить его, но не так, как умеет Джениш. А, значит, компромисс выстраивать придется за собственный счет.

Джениш, впрочем, дальних планов Илана не понял, подозрительности не рассмотрел.

– Ты драться-то хоть умеешь? Не меня толкнуть, зная, что я не отвечу, а по-настоящему? – спросил он.

– Я туда не драться иду.

– А все-таки?

– Умею.

– Ну-ну, – кривовато усмехнулся Джениш. – Если что, за спиной у меня стой и под руку не суйся. Ладно, пойдем, поищем.

Большую часть пути они проделали молча. В ночи Спуск опять начал леденеть, ветер усиливаться, а хромая нога Илана – предательски наступать не туда и не под тем углом. Джениш несколько раз уходил вперед, потом поджидал отстающего спутника под одним из редких фонарей. Они шли через Старый квартал, а там улицы освещены были скверно. Сыщик думал о чем-то своем. Один раз они встретили карантинный патруль, Джениш показал жетон префектуры. Встретят ли они кого-нибудь на Судной в такую погоду, не тратит ли Илан зря драгоценное время? Он сомневался, но верил в Джениша. Раз тот рванул вперед с воодушевлением, значит, знает, что делает.

Эшафоты на Судной выглядели непривычно. Плаха снята и упрятана под помост, виселицы разобраны и сложены под ограждением. Там же тюками свернута и упакована цветная парусина, которой для торжественных случаев накрывают эшафоты. Тут проходили какие-то публичные помилования и награждения за заслуги, вспомнил Илан. Днйствительно, нехорошо было бы государю миловать и награждать, стоя у плахи или под виселицей. Вот все разобрали и сложили. Обычно охраны здесь нет, но сегодня, в честь карантина или посещения Арденны императором, все это караулят два солдата городской стражи, сидят на ступенях, кутаются в темные суконные плащи. Из-за этого ни под помостом, ни у тюремных стен не заметно ни одной подозрительной тени.

Джениш дождался, когда Илан догонит его в последний раз у выхода на Судную, и по самой площади они пошли вместе.

– Холодно, все попрятались, еще