Вожатый из 90-х - 2 - Валерий Александрович Гуров

её на стул, потом передумал и повесил на спинку аккуратнее. Всё-таки комнату я уже начинал воспринимать как свою временную позицию. А позицию захламлять нельзя.

За окном лагерь, подсвеченный фонарями, переживал ночь. Корпуса темнели прямоугольниками, дорожки между ними уходили в ночь, а где-то далеко мигала лампа у КПП. Если смотреть издалека, всё выглядело мирно. Учебный центр для богатеньких подростков, чистый воздух, красивые здания, серьёзные взрослые с правильными словами про развитие личности.

Но теперь мне стало понятно, что под этим всем уже шевелились бабки. Взрослые бабки. Самые поганые.

Я подошёл к столу, взял стакан, налил воды из бутылки и выпил залпом. Вода была тёплая, противная, но организм принял её как подарок судьбы. После разговора с Фатимой хотелось чего-нибудь покрепче, только я и так сегодня слишком многое делал на честном слове. Алкоголь в такое тело сейчас лить — всё равно что бензин в чайник.

Утолив жажду, я всё же взял Фрейда и повернул глазами к стене.

Фатима.

Красивая баба, а ещё умная и опасная. Она знала прежнего Романа ближе, чем положено обычной тётке ребёнка. И она знала главное. Красные должны были провалиться. Лапин должен был стать удобным доказательством. Прежний Роман Михайлович должен был это оформить. А Федя должен был победить методически красиво. Всё как любят взрослые: сначала поджечь сарай, потом вручить грамоту пожарному, который заранее стоял рядом с ведром.

Я поставил стакан на стол и потёр лицо ладонями.

Фатима, конечно, принесла мне мешок новых неприятностей, но утро от этого не отменялось. Красные сами собой крепче не станут, синие сами не определятся, ну и Федя тоже по собственному желанию в угол не уйдёт и не заплачет от раскаяния. Очень жаль, кстати. Я бы посмотрел.

Почему ситуация не изменилась?

Да хотя бы потому, что Леон всё так же оставался главным узлом. Вокруг него всё и крутилось. Фатима могла улыбаться сколько угодно, но нитка всё равно торчала из этого пацана.

Я сел на край кровати, потом сразу поднялся. Сел — и понял, что если не встану тотчас, то просто рухну поперёк покрывала и вырублюсь. А мне ещё надо было хотя бы разложить в голове всё, что принесла Фатима.

Леон — сын Петра Романова.

Глеб — сын Василия Иванова.

Я постоял с тетрадью в руках и даже рассмеялся. Тихо, чтобы не разбудить весь этот элитный зверинец.

Петька. Васька.

Дожили, старые черти. Один меня в прошлой жизни довёл до могилы, второй тоже рядом постоял, а теперь я воспитываю их наследников. Отличная педагогическая практика получается.

Я прошёлся по комнате туда-сюда. Места было мало, зато мысль начала собираться.

Копать всю эту Санта-Барбару целиком сейчас было глупо. Там слишком много всего: старые обиды, женщины, взрослые договорённости, папаши с деньгами и, наконец, какой-то документ, который Леон должен подписать. Если полезть сразу во всё — утонешь.

Нужен конец нитки.

И конец как раз торчал из документа Леона.

Я открыл тетрадь прежнего Романа, пролистал пару страниц. Почерк нервный, строчки местами кривые. «Он знает про деньги». «Спросить Федю». «Вторая флешка». Старые записи теперь выглядели иначе.

Я невольно потер шею. След от верёвки уже не болел так зло, но память тела была штука упрямая.

Ромка сам полез в петлю? Или его аккуратно туда поставили, как стул под ноги?

Вариант с постановкой тоже лез в голову, гадина. Не хотелось так думать о человеке, чьё тело теперь таскал я, но после Фатимы верить в чистые случайности стало совсем трудно.

Впрочем, я был почти уверен, что суть документа он, скорее всего, не знал. Его держали в роли печати, а не участника большой игры.

Вывод? Такой, что первую нитку расклада надо вытаскивать из Леона.

Я закрыл тетрадь, выдохнул.

— Ладно, — сказал я. — Завтра будем ловить нитку.

Я выключил свет, добрался до кровати и рухнул на неё так, что матрас жалобно скрипнул. Последняя мысль пришла уже на краю сна.

Да, конец нитки, как мне виделось, торчал из той самой бумаги, которую должен был подписать Леон. Что за бумага, почему Петька так её жаждет и почему Леон упирается — вот это мне и предстояло выяснить.

С этой радостной мыслью я и вырубился.

* * *

Проснулся я рано.

Первые секунды лежал, глядя в потолок. В голове было мутно, но рабочее состояние пришло быстро.

Я сел на кровати, потёр глаза и взял телефон с тумбы. Вещь уже не казалась дурью, как в начале моего здесь пребывания. Всё-таки к хорошему быстро привыкаешь. Даня вчера худо-бедно показал мне интернет, поиск, соцсети, переписки и прочие радости будущего. До уверенного пользователя мне ещё было как до Парижа раком, но пальцем в экран я уже тыкал с меньшей опаской.

Собираться в тишине не хотелось и я решил включить музыку. Раз тело молодое, лагерь молодой, вокруг подростки, значит, надо понимать, что они слушают. В музыкальном приложении нашёлся какой-то чарт. Судя по всему, песни там ползли вверх от количества прослушиваний. Народ слушает — песня растёт.

Я пролистал список и увидел на первом месте название: «Мальборо».

Сразу в голове всплыл старый фильм. Харли Дэвидсон, ковбой Мальборо и Микки Рурк, кожанки, сигаретный дым и серьёзные мужики в кадре. Я даже оживился.

— Ну посмотрим, что молодёжь сделала с хорошей темой.

Ткнул в треугольник воспроизведения.

Из динамика бодро донеслось:

— Закури-ка Мальборо, позови армян…

Я замер.

Посмотрел на телефон.

Телефон продолжал играть.

— Во как, — прошептал я. — Вот тебе и Микки Рурк. Барев дзес, блин. Армяне то тут причем?

Я послушал ещё немного. Когда дошло до припева, я быстро нажал паузу.

Нет, тут нужна крепкая нервная система. Возможно, даже отдельный курс психологической подготовки.

Я хотел было возмутиться окончательно, но вовремя вспомнил девяностые. У нас тогда тоже хватало такого, после чего магнитофон хотелось спустить из окна без лифта. Так что молодёжь, пожалуй, имела право на свои преступления против слуха.

Я полистал ещё, ткнул в пару композиций, услышал набор звуков, после чего сдался. Нашёл подборку старого рока. Тут приложение внезапно проявило человеческое лицо: плейлисты восьмидесятых, девяностых, рок-хиты, советская классика. Оказалось, я такой не один. Мир менялся, а люди всё равно возвращались туда, где гитара звучала как гитара, а голосу верилось.

Ткнул.

Из динамика пошло:

— Группа крови на рукаве…

Вот теперь организм понял, что утро можно начинать.

Я положил телефон на край стола и посмотрел в зеркало. Оттуда на меня глянул