Вожатый из 90-х - 2 - Валерий Александрович Гуров

— Ну что, Ромка, — сказал я отражению. — Продолжим делать из тебя человека.

Музыка играла негромко. За окном светало. Лагерь ещё спал, а я встал посреди комнаты, расставил ноги на ширину плеч и начал зарядку.

Сначала шея. Очень аккуратно. После верёвки любое резкое движение всё ещё отдавало болью. Я медленно повернул голову вправо, потом влево.

Потом подключил плечи. Круговые движения вперёд, назад. Суставы отзывались туго. Тело было молодым, но кабинетным. Словно прежний хозяин относился к нему как к приложению к голове.

Я размял кисти, локти, сделал наклоны. Тело постепенно просыпалось.

Пошли приседания.

Первые десять прошли нормально. На пятнадцатом стало куда труднее дышать. Я упрямо сделал ещё пять повторений и остановился.

Отжимания пошли хуже.

Я упёрся руками в пол, выровнял корпус и опустился. Раз. Два. Три. На пятом мышцы начали ныть. На восьмом руки задрожали. На десятом я остановился и сел на пятки, тяжело дыша.

В прежнем теле, даже в возрасте, я сделал бы больше. Конечно, там многое уже скрипело, ломило и просило покоя, зато тело знало работу. Это тело пока ничего толком не умело. Зато было молодым. И уже привыкало к неизбежности — к нагрузкам. Это было приятно.

Я закончил, вытер пот полотенцем и снова посмотрел в зеркало. Вид стал малость бодрее.

— Гантели бы сюда, — сказал я отражению. — И можно каждое утро приводить это хозяйство в порядок прямо на месте.

Телефон продолжал играть мелодию Бутусова. Я же быстро умылся, оделся и посмотрел на часы.

До подъёма оставалось пять минут.

И в этот момент снаружи в дверь коротко постучали.

Я открыл и увидел на пороге Федю. Вид у него был идеально-образцовый. Волосы прилизаны, форма чистая, причём каждая складка выглажена. Но вот глаза у Федьки были красноватые, губы он сжал и смотрел на меня зло.

— Доброе утро, — сказал я. — Какими судьбами?

— Утро добрым не бывает, — процедил он.

— Тогда давай ближе к делу. У меня молодёжь сейчас будет общим оздоровлением организма заниматься, поэтому времени у меня на тебя особо нет.

Федя скользнул взглядом по мне, по коридору за моей спиной, видимо ища источник звука:

— Мы бывшие спортсмены, а ныне рэкетмены… — пел Асмолов.

От текста песни Федя поёжился.

— Я как раз по поводу твоего оздоровления, — ответил он.

— Моего? Польщён.

Я прислонился плечом к косяку и скрестил руки на груди. Делать вид, что я рад его видеть, не стал.

— Ну давай, выкладывай, — поторопил я.

— Ты заставляешь молодых людей идти на родник.

— Серьёзное обвинение. Продолжай.

— Это риск для здоровья. Холодная вода утром, простуда, воспаление…

Я молчал и смотрел на него. Федя видел это молчание по-своему, решил, что его наезд сработал, и начал набирать ход.

— Они боятся отказаться. Особенно сейчас, когда вокруг тебя появилась группа, которая реагирует на тебя как на силовой центр. Ты прикрываешь давление «дисциплиной». Это очень удобно, Роман Михайлович. Назвал принуждение воспитанием — и пошёл дальше.

— Удобство ты любишь, это я уже заметил, — прокомментировал я.

Федя сделал вид, что не услышал.

— После вчерашнего они от тебя зависят, Роман Михайлович. Ты это прекрасно понимаешь. Ты можешь наказать при всех, можешь влезть силой, можешь продавить взрослого — и дети это видят. Потом ты говоришь «добровольно», а они уже заранее знают, какой ответ тебе нужен.

Вот тут рука у меня дрогнула. Совсем чуть-чуть. Хотелось взять Федю за шиворот, затащить в комнату и показать ему разницу между эмоциональной зависимостью и нормальным мужским объяснением. После истории с Добрыней, сливом страхов пацана, желание было вполне здоровое. Организм даже одобрил бы.

Но сейчас было все-таки рано.

Федя, закончив меня лечить, уставился выпученными глазами.

— Ну чего ты вылупился, дядя? — пел Асмолов.

Я выдохнул и усмехнулся удачному попаданию.

— Федя, если тебе завидно и ты тоже хочешь с нами сходить купнуться, скажи прямо. Место в роднике найдём. Вода там демократичная, всех принимает.

Он даже глазом не повёл.

— Мне не смешно.

— А мне смешно, что делать будем?

— Сейчас идём к подросткам, — сказал Федя. — При всех спрашиваем, кто хочет идти добровольно. Пусть каждый отвечает сам. Без твоих команд и угроз.

Я медленно выпрямился.

Вот оно откуда ветер дует.

Федя пришёл ко мне не из-за простуды. Простуда была «фантиком». Ему надо было ударить по мне до спортзала, пока пацаны ещё сонные, злые и не успели сами почувствовать себя строем. Родник он хотел выставить принуждением, меня — самодуром, а красных — стадом, которое гонят купаться под страхом наказания.

Неплохой ход. Для Феди — почти праздник интеллекта.

— Пойдём, — согласился я.

Он на секунду застыл.

— Просто пойдём?

— А ты думал, я сейчас начну плакать, держаться за косяк и просить дать мне ещё одну методическую попытку? Ну, если хочешь, могу тебе условие выдвинуть, чтобы интереснее было, — я вскинул бровь.

Федя сузил глаза.

— Ты слишком уверен в себе.

— А ты слишком долго стоишь у моей двери. В коридоре сквозняк, я только после зарядки, могу простыть. Потом напишу на тебя жалобу за нарушение моей телесной безопасности.

Федя, не зная куда себя деть, сложил руки на груди. Вид у него стал деловой. Вчера у подоконника он тоже бодрился, но там ему мешала моя рука и болевой. Сейчас руками пользоваться было нельзя, приходилось работать головой.

— Какое ещё условие? — спросил он.

— Давай так, Федя: если желающих идти на родник окажется больше, ты прыгаешь вместе с нами.

Федя сначала растерялся, а потом, сообразив, о чём речь, коротко фыркнул.

— Даже пяти подростков не будет.

— Значит, тебе бояться нечего.

Он чуть наклонил голову, и улыбка у него стала тоньше. Глаза блестели от вспыхнувшего в них интереса.

— А если большинства не будет, ты при всех говоришь, что твоя методика держится на принуждении. Потом пишешь заявление и делаешь то, что должен был сделать с самого начала, — всю эту длинную тираду он буквально прошипел.

Значит, Федя был в курсе. Не всего, конечно. Вряд ли ему докладывали про Петьку, Ваську, Фатиму и Леонову бумагу. Но своё место в спектакле он знал отлично.

Старый Роман должен был написать красивое заключение: красные сорвались, методика провалилась, детям требуется мягкий подход. А дальше Федя выходит