Маньчжурский гамбит. Том 4 - Павел Барчук

— Ничего страшного. Вот и проверим, в каком они состоянии, — ответил я.

Подошли к нашему караульному пункту, который Корф организовал прямо у ворот. Парни из охраны выглядели откровенно удивленными и настороженными.

— Ваше сиятельство, — дежурный выступил вперед. — Там за воротами лошади! Ей-богу, не вру! Ржание слышно. И скрежет какой-то, будто по рельсам что-то ползет.

— Все верно, открывайте ворота. Петр, дай им инструмент.

Через пару минут по двору звонким эхом разлетелся звук ударов по металлу. Ворота и правда не трогали очень давно. Еле смогли сбить заржавевший, заледеневший замок и сдвинуть створки с места.

Все присутствующие, кроме меня и Тимохи, замерли в напряженном ожидании. Из белой снежной круговерти, тяжело переступая копытами и пуская из раздутых ноздрей густые клубы пара, вынырнули лошади. А следом за животными, неумолимо надвигаясь из мрака, на территорию лесопилки вполз огромный, темный силуэт товарного вагона.

— Стоп! Приехали! — рявкнул я. — Тормози коней! Скидывай упряжь, пока животные не надорвались!

Деревянная громадина остановилась. Корф приблизился к вагону, постучал костяшками пальцев по грязным, обледенелым доскам обшивки. Затем обернулся ко мне с очень удивленным лицом.

— Павел Александрович, вы уж простите меня, старого дурака… Но зачем нам вагон? Неужто своего дерева мало?

Вместо ответа я подошел к массивной сдвижной двери. Ухватился обеими руками за ледяную металлическую ручку, уперся сапогами в наст и с натугой откатил створку в сторону. Ролики жалобно лязгнули.

— Сначала загляните, генерал. А потом можете задавать вопросы.

Владимир Николаевич с сомнением шагнул к темному проему, сунул голову внутрь.

— Господи Иисусе… — прошептал он. — Павел Александрович… Это же танк! Вы… Вы украли у японской разведки танк⁈

Глава 16

Надо признать, появление танка вызвало ни с чем не сравнимый ажиотаж. Особенно у Осеева, который оценивал его не как мощное оружие, а как торжество инженерной мысли.

Алексей, напрочь забыв про дикую усталость, сразу же полез внутрь вагона. Его глаза горели азартом. Он с благоговением гладил броню башни, рассматривал каждую заклёпку, ползал на коленях вокруг массивной ходовой части.

Минут через пятнадцать выбрался наружу, вытер перепачканные мазутом руки о штаны.

— Французский «Рено». Сохранность исключительная, ваше сиятельство. Двигатель автомобильный, нутро мне знакомое, так что слажу с ним в два счета. Но есть одна серьезная загвоздка. Никто из наших людей не умеет этой машиной управлять. Там хитрая, капризная система бортовых фрикционов. Обзор через щели слишком ограниченный, слепых зон полно. По совести сказать, без опытного механика-водителя нам будет тяжело.

Осеев был абсолютно прав. Можно экспериментировать самостоятельно, но пока разберемся, ушатаем машину. Даже если я, как человек, имеющий самый большой опыт знакомства с автопромом, сяду и заведу танк, проехать на нем смогу только до ближайшего угла, который просто-напросто снесу к чертям собачьим. Да и в остальном тоже — каждый должен заниматься своим делом. Пожарный борется с огнем, доктор лечит людей, а с боевой машиной управляется тот, кто знает ее от и до.

— Нам нужен специалист, — вынес я вердикт.

— Кажется, знаю одного подходящего, — раздался за моей спиной голос Михаила.

Он, в отличие от Корфа, Тимофея, Осеева и Селиванова к новому приобретению отнесся достаточно спокойно. Просто стоял в стороне и наблюдал, как его товарищи с мальчишеским восторгом кружат возле танка.

— Есть в Харбине уникальный экземпляр, — продолжил Манджгаладзе, не дожидаясь уточняющих вопросов, — Француз. Его зовут Гастон, но не уверен, что это настоящее имя. По-моему, его так прозвали исключительно из-за французских корней.

— Хм… — Я удивленно поднял одну бровь, — Он что, танкист? И за каким чертом этот Гастон вообще оказался в Харбине? Сомнительное решение — променять Париж, или где бы он не жил прежде, на Маньчжурию.

— Говорят, воевал на Западном фронте, как раз на таких вот капризных машинах, — грузинский аристократ неопределенно пожал плечами, затем усмехнувшись уточнил, — Вернее, он сам же и говорит. Стоит выпить лишку, непременно вспоминает, как давил немецкие пулемётные гнезда под Суассоном и месил гусеницами грязь в Аргоннском лесу летом восемнадцатого.

— И что с ним не так? — Спросил я Михаила, — Ваш тон, князь, однозначно говорит, есть какое-то «но».

— Есть, — согласился Манджгаладзе, — Гастон… как бы это сказать… он немного эксцентричен.

— То есть псих? — уточнил я с усмешкой.

Здесь, в 1920 году двинутых на всю голову шизиков именно так и называют.

— Грубовато, но близко к истине, — кивнул Михаил, — Излишне чудаковат, сверх меры любит риск. Презирает деньги, обожает все русское и постоянно ввязывается в кровавые драки. Такое чувство, что он отчаянно, целенаправленно ищет смерти.

Мы с Тимохой многозначительно переглянулись. Казак понял меня без слов. По первому описанию, отмороженный французский танкист-алкоголик, которому совершенно нечего терять — исключительно наш человек.

— Значит Гастон… — Я подошел к Михаилу, хлопнул его по плечу, — Князь, вот и появилось очередное задание для вас. Завтра проводите меня туда, где мы сможем поговорить с этим Гастоном. Думаю, надо с ним обсудить возможное сотрудничество. Если его рассказы про Аргоннский лес правдивы, он нам подойдет. Теперь, господа, — посмотрел на Корфа, Тимоху, Селиванова, — Давайте-ка по комнатам и отдыхать. Это был тяжелый день. А завтра, боюсь, будет еще тяжелее.

Мы оставили вагон вместе с его содержимым в покое и двинули в сторону конторы. Спать оставалось всего ничего.

Оказавшись в своей комнате, я быстро скинул грязную, испачканную чужой кровью одежду в угол, остался только в нательном белье. Рухнул на топчан и мгновенно вырубился. Организм, измотанный постоянным стрессом, изнурительным физическим нагрузкам и диким адреналиновым качелям, хотел только одного — покоя.

Нет ничего удивительного, что утром пробуждение вышло тяжёленьким. Голова была чугунной, суставы после ночных физических нагрузок ломило, мышцы выкручивало.

Однако валяться в постели и жалеть себя времени не было. Светлое будущее само себя не построит, особенно когда я добровольно уселся на пороховую бочку и поджёг фитиль.

Ледяная вода из умывальника помогла взбодриться, жесткое полотенце, которым растер кожу до красна, окончательно прогнало остатки сна. Посмотрел на большие напольные часы — девять утра. Это я что-то разоспался.

Грязная одежда из комнаты исчезла, зато на стуле лежала стопка чистого белья, рубашка, свитер и штаны. Шаховская… Что бы я без нее делал. Впрочем, надо признать, вся моя община — молодцы. Реально, без шуток.

Только успел облачиться в подготовленную княгиней одежду, как в дверь коротко, но требовательно постучали. После моего разрешения войти на пороге материализовался Петр Селиванов. Управляющий выглядел не просто взбудораженным — его буквально распирало изнутри, словно закипающий самовар.

— Ваше сиятельство! — выпалил Петр,