Полярное нигде. Таверна воспоминаний - Владимир Евгеньевич Лазовик

Дрожащими пальцами Нова перевернула страницу. Чернила, которыми были написаны строки, казались свежими, словно их нанесли только вчера. Нова всмотрелась в чужой и вместе с тем до боли знакомый почерк. Она начала читать, и с первым же словом мир вокруг начал таять.

«День 4 872. Снова крики. Мать нашла бутылку, которую отец прятал в поленнице. Она говорит, что это его вина, что мы живем в этой дыре. Отец говорит, что это ее вина, что он пьет. Они кричат друг на друга, и их слова напоминают камни. Они не видят меня. Я сижу в своей комнате и пытаюсь провести расчет стабильности временной петли. Уравнения проще, чем их крики. В уравнениях есть логика. В их криках – только боль».

Нова снова была там, в маленькой, холодной комнате, стены которой, казалось, сжимались от родительской ярости. Она чувствовала, как дрожат пальцы, выводя на листе бумаги сложные формулы. Она пыталась спрятаться в размышлениях от хаоса, царившего за дверью. Запах кислого вина, крики, звук разбитой посуды – все это стало ее реальностью. Нова перевернула страницу.

«День 5 113. Мать снова била меня. За то, что я пролила чернила на ее единственное приличное платье. Она била меня ремнем, и пряжка больно впивалась в спину. Она кричала, что я такая же непутевая, как ее отец, что я позор семьи. Потом пришел отец. Он оттащил ее и ударил. Сильно. Мать упала. Он стоял над ней и говорил, чтобы она меня не трогала. Он “защищал” меня. А я сидела в углу и смотрела на чернильное пятно на платье. Черное и уродливое. Как наша семья».

Спину Новы пронзила фантомная боль. Она почти ощущала, как острый край пряжки рассекает кожу, видела ненависть в глазах матери и животную ярость в глазах отца. И чувствовала главное – свою вину. Вину за то, что из-за нее родному человеку причиняет боль другой родной человек. Этот порочный круг был ее тюрьмой.

Нова читала дальше, и страницы дневника превращались в живые сцены.

«День 6 245. Сегодня они были трезвы. Это еще хуже. Когда они пьяны, они просто звери. Когда они трезвы, они – мои создатели. Они сидели за столом и обсуждали меня. “Ей под силу стать величайшим архимагом со времен твоего проклятого отца, – шипела мать. – Она вернет нашей фамилии честь. Она смоет его позор”. Отец кивал. “Она должна. Ее дар – наш единственный шанс снова подняться. Она будет нашим оружием, нашим тараном, который пробьет нам дорогу обратно, наверх”. Я слушала их и понимала. Я – не их дочь. Я – их проект. Их инвестиция. Их последняя ставка в игре, которую они давно проиграли. Они говорили о моем будущем, но я не слышала в их словах ни любви, ни заботы. Только расчет».

Теперь Нова начала понимать. Ее невероятные способности, жажда знаний – не ее желание. Это наследие. Ее родители, потомки некогда могущественного рода магов, потеряли все. Их фамилия была опозорена, втоптана в грязь дедом Новы – который, видимо, увлекся запретной магией и обрек семью на изгнание. И они, ее родители, не в силах смириться с падением, решили создать идеальное дитя, что своей силой и славой вернет роду величие.

Тяжесть чужих амбиций, груз ответственности за фамильную честь давил на нее, ломал. Детство превратилось в изнурительную тренировку. А побои и ссоры были лишь уродливым фоном, на котором разворачивалась главная трагедия – трагедия ребенка, лишенного права быть просто ребенком.

Нова перевернула еще несколько страниц. Записи становились короче, суше, словно у автора не оставалось сил на эмоции, только на сухую констатацию фактов. Даты сменяли друг друга, но события сливались в один бесконечный серый день. А потом почерк изменился. Он стал тверже, увереннее, каждая буква была выведена отчетливо. Возраст, указанный на полях, изменился. Двадцать один.

«День 7 890. Я завершила изучение “Принципов Трансцендентной Метамагии”. Ритуалы, на оттачивание которых у академиков уходят десятилетия, я освоила за три месяца. Теперь я знаю все. Почти все. Я могу согнуть пространство, заглянуть в прошлое, зажечь звезду усилием воли. Я могу переписать законы физики так же легко, как переписываю эту страницу. Я – то, к чему они стремились. Вскоре я стану архимагом. Их проект близок к завершению.

Сегодня они устроили “праздник” в мою честь. Отец даже был почти трезв. Они подняли бокалы. “За нашего гения! За нашу спасительницу! За великую Атту из рода…”. И в этот момент я их перебила. Мой голос был спокойным, ровным. Я сказала: “Я больше не ношу вашу фамилию. Я от нее отказываюсь. Я – просто Атта”.

Мать побледнела. Отец побагровел. Он схватил меня за плечо, его пальцы впились как тиски. Он кричал, что я неблагодарная тварь, что они положили на меня всю свою жизнь, что я их единственная надежда. Мать плакала и вторила ему, проклиная меня и моего деда. Я смотрела на них, на их искаженные злобой и отчаянием лица, и не чувствовала ничего. Ни гнева, ни обиды, ни жалости. Только всепоглощающий холод.

Я с легкостью, одним движением мысли, разжала пальцы отца. Он отшатнулся с суеверным ужасом. Я встала. И сказала, что с этого дня между нами нет ничего общего. Ни фамилии, ни крови, ни долга. Я – не их оружие. Я – не их шанс. Я – просто я. И я ухожу.

Сайлас, наблюдавший за Новой, видел, как меняется ее лицо. Оно становилось жестче, в уголках губ залегли складки. Она больше не была испуганным ребенком. Она становилась взрослой Аттой – холодной, решительной, сломленной, но не побежденной.

«День 7 891. Переехала в лабораторию. Они не оставляют меня в покое. Они стучат в мою дверь. Сначала умоляли, потом проклинали, потом снова умоляли. Их голоса – это просто шум. Я возвела вокруг дома звуконепроницаемый барьер. Теперь здесь тихо. Но тишина не спасает от воспоминаний. Они внутри. Каждая пощечина, каждое пьяное слово, каждый полный алчности взгляд – все это выжжено в моей памяти, как руны на обсидиане. Я знаю все о строении вселенной, но не знаю, как вырвать из себя эту боль.

Я должна от нее избавиться. Я не могу жить с этим. Эта память – яд, который отравляет каждую мысль, каждую крупицу моей силы. Я хочу стать чистым листом. Пустым сосудом. Я хочу забыть. Все. Их. Этот дом. Эту боль. Забыть, что меня