Полярное нигде. Таверна воспоминаний - Владимир Евгеньевич Лазовик

отчаянно пыталась найти способ самоуничтожения. Другая – с каким-то странным, отстраненным любопытством наблюдала за этим процессом, будучи одновременно и подопытной, и вторым исследователем.

Но шли недели, и тон записей Атты-2 начал меняться.

Атта-2: «Сегодня мы читали “Теорию струн”. То есть, я читала, пока ты готовила очередной “стиратель”. Невероятно! Что, если мы сможем применить это на практике? Можно будет путешествовать между вселенными! Столько всего неизведанного! А ты хочешь все это забыть. Странно».

Атта-1: «Твоя тяга к знаниям – это отвлекающий фактор. Она мешает чистоте эксперимента».

Атта-2: «Это не отвлекающий фактор. Это – жажда жизни. Ты ее не чувствуешь, потому что зациклилась на боли. А я… я свободна. Я вижу не только наше ужасное прошлое, но и наше потрясающее будущее. Я хочу жить. Я хочу знать. Я хочу чувствовать».

В какой-то момент записи Атты-1 прервались. А дневник продолжила вести только Атта-2.

«Мы говорили всю ночь. Она наконец-то поняла. Мы обе поняли. Если она сотрет себе память, то убьет не только боль. Она убьет и себя. Ту самую Атту, которая смогла пережить этот ад, которая смогла стать почти архимагом, которая смогла создать меня. Все ее знания, вся ее сила, вся ее стойкость – все это выковано из той самой боли, которую она так ненавидит. Без этих воспоминаний она перестанет быть собой. Она станет… никем. Просто чистым листом с невероятными способностями, но без стержня, без личности. Она убьет самое ценное, что у нее есть, – себя.

И тогда она посмотрела на меня. И я увидела в ее глазах то, чего не видела никогда, – ужас. Ужас от того, что она чуть не совершила. И жалость. Ко мне. Она сказала, что не может меня “утилизировать”. Что я – тоже она. Что я имею право жить. Но две Атты не могут существовать в одном мире. Это вызовет парадокс.

И тогда я предложила выход. Тот самый, который она готовила для себя. Пусть она сотрет память мне. Не всю. Только ту часть, что делает меня ее копией. Пусть она оставит мне знания, умения, но сотрет личность, воспоминания о родителях, о боли, о том, что я – вторая. Пусть она отправит меня куда-нибудь далеко. На край земли. Чтобы я могла начать все с нуля. Не как Атта-2, копия, обреченная на смерть. А как что-то новое. Новая жизнь. Новый человек.

Она плакала. Впервые за много лет. Она согласилась. Это будет ее последний эксперимент. И мой первый шаг. Она подарит мне забвение, а я подарю ей прощение. Она останется здесь, со своей болью и своей силой, но зная, что где-то там, далеко, ее вторая часть, ее сестра, получила шанс на ту жизнь, которой у нее никогда не было. Шанс на тепло. На простоту. На счастье».

Последняя запись была сделана снова двумя почерками.

Атта-1: «Ритуал готов. Прощай, сестра».

Атта-2: «Я не боюсь. Я ничего не буду помнить. Спасибо тебе за жизнь. И прощай… я».

Нова дочитала последнюю строчку, и книга выпала из ее ослабевших рук.

Она – не Атта. Она – даже не копия. Она – побочный продукт. Неудачный эксперимент, который вдруг захотел жить. Вся ее личность, все ее чувства, все, что она познала в «Полярном Нигде», было построено на фундаменте чужой жизни, чужой боли и чужого милосердия. Она была эхом, которому позволили обрести собственный голос.

Она не была настоящей.

Нова прижала ладони к лицу, пытаясь заслониться от этой чудовищной правды. Из ее груди вырвался сдавленный, полный невыносимой муки всхлип. И она заплакала.

Сайлас видел, как плечи названой дочери сотрясаются от рыданий. Он не знал, что было в книге, но чувствовал ту волну вселенского отчаяния, что исходила от Новы. Он осторожно опустился на колени рядом. Но не стал задавать вопросов, просто ждал. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем всхлипывания стихли.

Наконец она опустила руки. Ее лицо было мокрым, опухшим, а глаза – красными и полными такой боли, что у Сайласа защемило сердце. Нова подняла взгляд, и в нем не было ничего, кроме пустоты, выжженной страшным откровением.

И она рассказала.

Ее голос был тихим, почти безжизненным. Она изложила все, что прочла. Про Атту-1 и Атту-2. Про эксперименты. Про жажду жизни и прощание. Про то, что она – лишь побочный продукт, эхо, которому милостиво даровали шанс. С каждым ее словом Сайлас мрачнел, в его душе поднималась волна праведного гнева на настоящую Атту, жестокую эгоистку, которая в поиске избавления от боли сотворила такое.

Закончив, Нова опять уткнулась лицом в колени.

– Я… ненастоящая, – прошептала она в ткань платья. – Я просто… ошибка, которую пожалели.

И в этот момент Сайлас сделал то единственное, что мог, – протянул огромные, сильные руки и обнял Нову, прижал к широкой груди. Он чувствовал, как ее маленькое тело сотрясается от сдерживаемых рыданий. Он гладил ее по волосам, по спине, баюкая, как ребенка.

– Тише, тише, моя хорошая, – его голос был низким, рокочущим, как далекий, успокаивающий гул земли. Он говорил ей прямо в макушку, и слова вибрацией проникали в каждую клеточку ее тела. – Это все неважно, – шептал он. – Слышишь меня? Совершенно неважно.

Она подняла заплаканное лицо.

– Как… неважно?

– А вот так, – он посмотрел ей в глаза с нерушимой уверенностью. – Та, другая… Атта… она может быть настоящей по крови. Но она – прошлое. Она – призрак, запертый в этом холодном склепе. А ты… – он еще крепче прижал ее к себе, – …ты – настоящая. Здесь и сейчас. Ты та, кто помогал мне прибирать «Нигде». Ты та, кто готовил мне кашу. Ты боялась и смеялась. Ты дала мне надежду, когда я ее потерял. Ты держала меня за руку, когда мне было больно. Это были твои чувства. Твои руки. Твоя жизнь. Понимаешь? Все, что было в моем доме, – это была ты. Настоящая. Моя Нова.

Он говорил просто, без всякой магии и философии. От сердца.

– Мне все равно, кто тебя создал и для чего. Мне все равно, чья кровь течет в твоих жилах. Для меня ты – дочь. И ничто этого не изменит. Ты слышишь? Ничто.

Он говорил, и его слова, его тепло, его вера начали проникать сквозь ледяную корку ее отчаяния. Нова слушала, и в ее глазах стояли слезы признательности. Во вселенной был человек, для которого она – не ошибка, не копия, а личность. И этот человек сейчас обнимал ее и называл дочерью.