Полярное нигде. Таверна воспоминаний - Владимир Евгеньевич Лазовик

не трогал стейк, давая образоваться карамелизированной корочке. Через две минуты перевернул. Та же процедура с другой стороны. Затем он уменьшил огонь, добавил на сковороду кусок сливочного масла, пару раздавленных зубчиков чеснока и веточку розмарина. Наклонив сковороду, начал поливать стейк ароматным маслом, доводя до идеальной прожарки.

Именно в этот момент, когда Сайлас был полностью поглощен процессом, дверь из жилых комнат тихонько приоткрылась. На пороге кухни появилась Нова. Она была бледна, но ее глаза были ясными. Она не могла спать, слыша разговоры в зале. Но вышла не из любопытства. Она вышла помочь.

Сайлас как раз снял стейк со сковороды, чтобы тот «отдохнул», и потянулся к полке за солью. Нова, предугадывая его движение, молча подошла к столу, взяла тяжелую деревянную солонку и протянула. Сайлас замер на мгновение, его рука остановилась в воздухе. Он взглянул в серьезное лицо дочери, посмотрел на протянутую руку. И в этом простом жесте увидел нечто большее, чем помощь. Он увидел партнерство. Он увидел, что она снова с ним.

Он молча взял солонку – их пальцы на мгновение соприкоснулись – и щедро посыпал стейк крупной морской солью и перцем. Затем поставил формочки с фонданом в раскаленную печь – десерту нужно было всего семь минут, чтобы пропечься по краям, но остаться жидким внутри.

Последний штрих. Он снял с полки фиал, который использовал редко. Внутри, словно сгусток расплавленного золота, горел яркий, пульсирующий огонек. «Триумф гладиатора. Подарено непобежденным чемпионом». Это была пьянящая эссенция торжества. Он обронил одну каплю на отдыхающий стейк. Вторую добавил в только что извлеченный из печи фондан, прямо в его еще не остывшее, жидкое сердце.

Все было готово. Два разных блюда, заряженные одним и тем же могущественным чувством. Он поставил их на поднос, и Нова, снова без слов, взяла приборы и салфетки.

Сайлас и Нова вынесли блюда в зал. Поней, левая, более сдержанная голова, с предвкушением посмотрел на огромный дымящийся стейк, лежащий на деревянной доске в лужице мясного сока. Галей же, правая голова, втянул ноздрями аромат горячего шоколада, и его беспокойный взгляд на мгновение замер, сфокусировавшись на сочащейся сердцевине фондана.

Они ели одновременно, но совершенно по-разному. Поней впился в мясо с первобытной, но контролируемой силой. Он ел, как воин, восполняющий силы. И с каждым проглоченным куском его взгляд становился все более уверенным. Поней слышал рев толпы, ощущал тяжесть венка на голове и вкус пьянящего воздуха свободы после долгой битвы.

Галей же ел десерт с детской жадностью. Он зачерпывал ложечкой горячий, текучий шоколад и не обращал внимания на то, что обжигает язык. Для него сладость была побегом. И эссенция победы действовала на него иначе. Это была эйфория отмщения. Он чувствовал, как горечь, копившаяся в душе, отступает под натиском чувства превосходства. Он видел себя не на арене, а в тронном зале, глядящим сверху вниз на поверженных обидчиков.

Когда обе тарелки опустели, две головы Дуонила откинулись на спинку стула. Их глаза были закрыты. Они оба, каждый по-своему, были пьяны от пережитого чувства.

– Это… было то, что нужно, – прошелестел Поней.

– Больше, чем нужно, – выдохнул Галей, и в его голосе впервые не было обиды, лишь усталое удовлетворение. Сайлас подошел к ним. Настало время платы. Он достал перламутровую иглу.

– Теперь ваша очередь, – сказал он мягко.

Поней открыл глаза и кивнул. Сайлас поднес иглу к его виску. Ему не пришлось глубоко погружаться. Воспоминание о поражении походило на свежую рану. Сайлас ощутил холодное, липкое чувство унижения, когда тебя, невиновного, клеймят вместе с преступником. Чувство бессилия, когда толпа, еще вчера прославлявшая, теперь кидает камни. Он подцепил эту серую, вязкую кляксу обиды и с отвращением извлек.

Затем он перешел к Галею. Игла коснулась его виска, и Сайласа захлестнуло иное чувство. Не обида – пламенная ярость от проигранного боя. Чувство несправедливости, смешанное с ненавистью к победителю и к самому себе за допущенную ошибку. Это воспоминание было колючим. Сайлас осторожно, чтобы не пораниться, вытянул и эту занозу.

Он поместил обе эссенции – холодную обиду и горячую ярость – в одну толстостенную черную баночку. Они не смешались, а закружились внутри, как два борющихся змея.

Дуонил поднялся. В его движениях появилась гармония.

– Спасибо, Хранитель, – сказал Поней. – Мы получили то, за чем пришли.

– Мы еще вернемся, – добавил Галей, и в его голосе впервые прозвучала уверенность.

Дверь за ними закрылась, в зале остался лишь слабый запах шоколада.

Сайлас некоторое время стоял, глядя на баночку в руке. Затем убрал ее в карман, чтобы позже отнести в хранилище ядов. Он повернулся к Нове, которая молча наблюдала за процессом, подошел к ней и, не говоря ни слова, положил огромную руку на плечо. Это был жест поддержки, признания и товарищества. Они снова были командой.

Нова подняла на него ясные, уже не затуманенные болью глаза и слегка улыбнулась.

– Ну что, отец? – сказала она, и в ее голосе прозвучали теплые, игривые нотки. – Пойдем, выберем книгу про пиратов?

Эпилог

Артэск шел уже третьи сутки. Белая бесконечность вокруг давно перестала быть пейзажем. Она стала состоянием души. Монотонный хруст снега под ногами, вой ветра, сливающийся с гулом крови в ушах, и холод, пробирающий до костей.

Ее лицо – единственное, что Артэск вспоминал в этом ледяном аду. Зеленые глаза, в которых смешивались озорство и нежность, и темная прядь волос, выбившаяся из-под меховой шапки. Это воспоминание было и спасением, и проклятием. Оно согревало лучше любого огня и сковывало подобно ледяному ветру. Потому что за этим образом возникал иной – каменное лицо ее отца, князя, чей приговор прозвучал как удар топора по мерзлому дереву. Их преступлением была любовь. Взаимная, запретная, неодолимая. Наказанием – изгнание.

Артэск шел, ведомый не надеждой, а упрямством. Именно упрямство не позволило ему отречься от своих чувств перед судом старейшин. Именно упрямство заставило его принять изгнание, а не молить о пощаде.

Подбадривая себя, он думал о тепле, о смехе, о запахе жареного мяса. Припоминал карты, которые изучал перед уходом, и рассказы вернувшихся из Безграничья. Те упоминали о последнем оплоте. О маленьком островке жизни посреди ледяного океана смерти. «Полярное Нигде». Место, где можно перевести дух, отведать горячей похлебки и сделать первый шаг в неизвестность. Артэск направлялся к «Нигде». Это была его промежуточная цель, его маяк в безбрежной пустоте.

И вот, когда силы были уже на исходе, когда каждый шаг отдавался тупой болью во всем теле, а разум начал уступать