На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

Остановились мы в старом, добротном доме, который мой покойный муж, граф Воронцов, предусмотрительно купил еще в благословенное царствование Екатерины Великой. Усадьба утопала в цветущих кустах рододендронов. Архип, перевезенный сюда со всем своим семейством, быстро навел свои, русские порядки. Теперь по утрам дом наполнялся не только ароматом богемских цветов, но и умопомрачительными запахами свежей выпечки — жена Архипа, Настасья, стряпала такие расстегаи и пироги, что местные австрийские служанки только диву давались.

Всё было идеально. Кроме одного.

Мой верный управляющий Жозеф, человек, который обычно работал с точностью и изяществом швейцарского хронометра, таял на глазах. Он стал рассеянным, осунулся, а в его всегда спокойном взгляде поселилась глубокая, глухая печаль. Он молча выполнял свои обязанности, но я видела: его мысли витают где-то очень далеко от Карлсбада.

В один из вечеров, когда Амалия уехала на примерку нового платья, я вызвала Жозефа к себе на террасу.

— Садись, Жозеф, — я указала на плетеное кресло напротив.

Он привычно замялся — субординация была у него в крови, — но я настойчиво кивнула. Он сел, сложив руки на коленях.

— Я наблюдаю за тобой уже неделю, — прямо начала я. Мой внутренний эмпат не мог игнорировать страдания этого преданного человека. — Ты сам не свой. Ошибаешься в счетах, не спишь ночами. В чем дело? Если у тебя проблемы с карточными долгами или здоровьем, ты знаешь — я решу всё в одну минуту.

Жозеф поднял на меня глаза, и в них плескалась такая безнадежность, что мне стало не по себе. Он молча сунул руку во внутренний карман сюртука, достал изрядно помятый, зачитанный до дыр конверт со сломанной сургучной печатью и протянул его мне.

Письмо было из Неаполя. От Анабель.

Я развернула тонкий лист бумаги. Глаза быстро побежали по аккуратным французским строчкам. С каждым прочитанным словом во мне поднималась волна холодного, колючего гнева.

«Мой дорогой Жозеф... Жизнь в Неаполе стала невыносимой... постоянные слухи о войне, страх перед французами... Я не могу больше ждать, пока ты вырвешься от своей графини... Мне и малышке нужна надежность прямо сейчас...»

И далее, в самом конце, безжалостный финал. Анабель писала, что встретила британского морского офицера. Он предложил ей брак, защиту и место на корабле английской эскадры. Она выходит за него замуж и увозит дочь в Лондон. Это был разрыв. Окончательный и бесповоротный.

Я медленно опустила письмо на стол.

— Жозеф... — тихо произнесла я, не зная, какие слова подобрать. Мой секретарь, который хладнокровно спасал меня из-под ареста и ворочал миллионами, сидел передо мной, раздавленный простой женской изменой.

— Я сам виноват, мадам, — его голос дрогнул, но он заставил себя говорить ровно. — Вы предлагали перевезти её в Петербург. Я отказался. Я думал, что наша любовь выдержит расстояние и время. Я был глупцом. Женщине, оставшейся одной с ребенком в городе, где пахнет порохом, нужен защитник из плоти и крови, а не переводы векселей и пылкие письма раз в два месяца.

— Она предала тебя. Она забрала твою дочь, — жестко сказала я.

— Она спасала себя и ребенка, Анна Николаевна, — Жозеф горько усмехнулся. — Британский офицер — это паспорт, безопасность и дом на туманном острове, куда не дотянется Бонапарт. Это прагматично. Я учил её быть прагматичной... Вот она и выучила урок.

Я смотрела на него с огромным сочувствием. В этом жестоком девятнадцатом веке, разорванном войнами и огромными расстояниями, любовь часто разбивалась о простую логику выживания.

— Что ты намерен делать? — спросила я. — Если хочешь, я дам тебе отпуск. Поезжай в Лондон. Найди её. Британский офицер — не Господь Бог, с ним можно договориться или судиться. У нас есть деньги, Жозеф. Мы наймем лучших адвокатов в Англии, чтобы вернуть тебе дочь.

Он покачал головой, и в этом жесте было столько смирения, что у меня сжалось сердце.

— Нет, мадам. Я не стану ломать жизнь ни ей, ни малышке. В Лондоне девочка вырастет леди, а здесь... здесь я смогу предложить ей лишь жизнь дочери управляющего, вечно мотающегося по Европе в каретах своей госпожи. Пусть всё остается как есть.

Жозеф поднялся, аккуратно забрал письмо со стола и спрятал его обратно на грудь, поближе к сердцу. Словно закрыл крышку гроба над своим прошлым.

— Простите мне мою минутную слабость, Анна Николаевна. Это больше не повторится. Я проверю счета от мясника и распоряжусь насчет завтрашнего выезда в оперу.

Он поклонился и вышел с террасы, прямой и безупречный, как всегда. А я осталась сидеть в плетеном кресле, слушая, как где-то внизу, на кухне, беззаботно напевает Настасья. Деньги и власть могли спасти от гнева Императора или спрятать от войны в уютной Богемии. Но они были абсолютно бессильны, когда дело касалось разбитого человеческого сердца.

глава сорок четвертая

Глава 44. Тени старой Европы и венский вальс

Лето тысяче восемьсот четвертого года превратило богемский Карлсбад в настоящую столицу европейской знати. Пока в Париже Наполеон примерял новоиспеченную императорскую корону, а в Петербурге и Лондоне плели сети новой коалиции, здесь, среди лесистых гор и целебных источников, царил абсолютный, безмятежный покой.

Карлсбадский променад напоминал театральную сцену, по которой неспешно прогуливались живые легенды уходящей и наступающей эпох.

Мы с Амалией оказались в самом эпицентре этого блестящего общества. Бесспорным королем курорта в тот сезон был наш соотечественник — граф Алексей Григорьевич Орлов-Чесменский. Легендарный сподвижник Екатерины Великой, победитель турецкого флота, он отдыхал с истинно русским, почти варварским размахом. Граф сорил золотом так, словно оно не имело цены: щедро одаривал местную бедноту, устраивал грандиозные пикники на горных склонах и закатывал такие обеды, от которых у чопорных австрийцев темнело в глазах.

Амалия, окончательно забывшая свои петербургские страхи, с удовольствием принимала ухаживания седого екатерининского орла, смеялась его грубоватым шуткам и танцевала на его вечерах до упаду.

Здесь же, на тенистых аллеях, можно было встретить человека совершенно иного толка. Иоганн Вольфганг фон Гёте, величайший ум Германии, приезжал на воды за вдохновением и покоем. Мы несколько раз пили кофе за соседними столиками. Я, помня его величие из учебников литературы моего времени, однажды позволила себе короткую, но изящную философскую беседу с ним о природе человеческих страстей. Гёте был очарован моим «нетипично прагматичным для дамы умом» и даже подарил Амалии цветок, сорванный им во время утренней геологической прогулки, что привело мою подругу в священный трепет.

Но самым интересным знакомством этого лета стал для меня совсем другой человек.

Князь Клеменс фон Меттерних.

В свои тридцать с небольшим лет этот австрийский дипломат уже