На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

глава сорок седьмая

Глава 45. Хрустальные люстры и обреченный батальон

Князь Меттерних, как и обещал, сдержал свое слово. Осенний бал, открывавший светский сезон в Вене тысяче восемьсот четвертого года, стал событием поистине невероятного, ослепительного размаха.

Залы одного из роскошных венских дворцов утопали в свете тысяч восковых свечей. Огромные зеркала от пола до потолка многократно умножали этот сияющий океан, отражая блеск бриллиантов, переливы тяжелого шелка и золото офицерских эполет. В воздухе стоял густой, дурманящий аромат дорогих французских духов, пудры и свежесрезанных оранжерейных роз.

Амалия была в своей стихии. В новом платье нежно-персикового цвета, с бриллиантовым колье, купленным нами в Гостином дворе в утешение после скандала, она выглядела лет на десять моложе. От её петербургской меланхолии не осталось и следа. Она порхала по паркету, окруженная плотным кольцом восхищенных австрийских кавалеров, смеялась и стреляла глазами с той забытой легкостью, которую я помнила еще по Версалю.

А я... я танцевала вальс.

В России этот танец всё еще считался слегка фривольным, но здесь, в Вене, он уже безраздельно властвовал над умами и сердцами. Это было настоящее волшебство. Музыка, исполняемая лучшим оркестром столицы, подхватывала нас и несла по кругу с такой головокружительной скоростью, что захватывало дух. Мой сапфировый шелковый подол взлетал колоколом, сливаясь в единый вихрь с белоснежными мундирами моих кавалеров.

Моим партнером был совсем юный лейтенант австрийской кавалерии. У него были светлые, тщательно завитые волосы, румянец на щеках и горящие от восторга и выпитого шампанского глаза. Он вел меня в танце уверенно и легко, то и дело склоняясь к моему уху, чтобы прошептать очередной изысканный комплимент на немецком.

— Вы танцуете так, словно родились в Вене, графиня, — с придыханием произнес юноша, кружа меня по залу. — Русские дамы обладают поистине мистической грацией.

— Вы льстите мне, лейтенант, — я ответила ему ослепительной светской улыбкой, изящно опираясь на его руку в белой перчатке. — Это не моя грация. Это магия вашей музыки и безупречная выправка австрийских офицеров.

Он гордо выпятил грудь, украшенную новеньким аксельбантом.

— О, поверьте, мадам, наша выправка пригодится нам не только на паркете! — в его голосе зазвучала юношеская, наивная бравада. — Если этот корсиканский выскочка Бонапарт посмеет сунуться за Рейн, мы покажем ему, на что способна армия Императора Франца! Мы будем гнать французов до самого Парижа!

Я продолжала улыбаться, но внутри у меня всё сжалось от внезапного, острого приступа жалости.

Мой внутренний человек из двадцать первого века смотрел на этого румяного, прекрасного мальчика и видел не блестящего кавалера. Я видела покойника.

Я смотрела поверх его плеча на других офицеров в зале — статных, смеющихся, звонко прищелкивающих шпорами. Они пили вино, клялись в вечной любви первым красавицам Вены и мечтали о воинской славе. И никто из них, кроме меня, не знал, что ждет их в следующем, тысяче восемьсот пятом году.

Ульм. Маренго. Аустерлиц.

Я знала, что эти ослепительно белые мундиры совсем скоро покроются грязью, пороховой копотью и кровью. Я знала, что половина из тех, кто сейчас кружит дам в этом хрустальном зале, останется лежать на промерзших полях Моравии, разорванная французской картечью. Империя Наполеона, которую они так высокомерно презирали, перемелет этот блестящий цвет старой Европы в кровавую пыль.

Возможно, на следующий бал большинству из них уже не суждено было попасть.

Музыка взяла финальный, пронзительный аккорд. Лейтенант изящно остановил меня, щелкнул каблуками и низко поклонился, целуя мою руку.

— Благодарю за этот божественный танец, графиня.

— И я вас благодарю, мой друг, — я ответила ему не дежурным кивком, а глубоким, искренним взглядом. — Берегите себя. И пусть удача всегда будет на вашей стороне.

Юноша удивленно моргнул, не ожидая такой серьезности в светской беседе, но тут же расплылся в счастливой улыбке и отступил, уступая место следующему претенденту на танец.

Я отошла к открытым дверям балкона, чтобы немного охладиться. Вена за окном была тиха, прекрасна и безмятежна. Звезды отражались в темных водах Дуная, а прохладный ветер приносил запах жареных каштанов.

Это были последние месяцы мирного времени. Последние вздохи эпохи, которая еще не знала тотальных войн и миллионных армий. Хрупкая, иллюзорная тишина перед грандиозной бурей, которая перекроит всю карту мира.

Я развернулась обратно к сияющему залу, расправила плечи и надела свою лучшую, непроницаемую маску светской львицы. Если этому миру суждено вскоре сгореть в огне артиллерийских залпов, я собиралась протанцевать эту ночь до самого рассвета, отдавая дань уважения тем, кто был обречен уйти в вечность.

глава сорок восьмая

Глава 46. Шпиль Святого Стефана и тоска по дому

Ноябрьская Вена была по-своему очаровательна. Когда утренние туманы рассеивались, уступая место бледному осеннему солнцу, город приобретал графичную, почти безупречную четкость.

Мы с Амалией неспешно прогуливались по Грабену — самой элегантной и оживленной улице австрийской столицы. Вокруг кипела жизнь: мимо нас с легким стуком проносились лакированные экипажи, дамы в изящных шляпках и кавалеры в приталенных рединготах раскланивались друг с другом, а из приоткрытых дверей многочисленных лавочек доносились запахи дорогих духов, свежей кожи и жареных каштанов.

В самом центре улицы в лучах солнца ослепительно сияла золотом Чумная колонна, а чуть дальше, упираясь своим грандиозным, почти пугающим готическим шпилем в свинцовое небо, возвышался собор Святого Стефана. Его каменные кружева и мозаичная крыша всегда вызывали у меня благоговейный трепет перед средневековыми мастерами.

Нагуляв аппетит, мы решили укрыться от свежего ветра в одной из знаменитых венских кофеен.

Заведение встретило нас густым, дурманящим ароматом свежемолотой арабики, растопленного шоколада и горячей сдобы. Мы заняли уютный столик у окна. Услужливый официант во фраке мгновенно принес нам на серебряном подносе две белоснежные фарфоровые чашки с кофе, увенчанным пышной шапкой взбитых сливок, и тарелочку со знаменитыми венскими рогаликами — кипферлами.

Я с наслаждением отпила горячий напиток, наблюдая за прохожими на Грабене, и вдруг заметила, что Амалия даже не притронулась к своей чашке. Она бездумно водила серебряной ложечкой по блюдцу, а её взгляд был устремлен куда-то сквозь оконное стекло, далеко за пределы Австрийской империи.

— Что с тобой, моя милая? — мягко спросила я, ставя чашку на стол. — На тебе лица нет. Неужели вчерашний вальс с венгерским гусаром так утомил тебя? Или предчувствуешь мигрень?

Амалия вздрогнула, словно очнувшись от глубокого сна. Она подняла на меня глаза, и я увидела в них то, чего не замечала уже много месяцев — глубокую, щемящую тоску.

— Нет, Анна, дело не в мигрени... И уж точно не в гусарах, — она тяжело вздохнула и наконец сделала маленький глоток кофе, словно пытаясь проглотить подступивший к горлу комок. — Вена прекрасна. Эти балы, музыка, этот кофе... Я словно снова