На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

излучал ту самую холодную, безупречную и безжалостную уверенность, которая в будущем сделает его кукловодом всей Европы. Он был дьявольски красив, безукоризненно одет и умен той циничной, расчетливой мудростью, которую я так ценила. Мы мгновенно распознали друг в друге хищников, скрывающихся под масками великосветских собеседников.

В один из августовских вечеров, после концерта струнного квартета, мы втроем прогуливались вдоль колоннады. Воздух был напоен запахом хвои и теплого камня.

— Вы не можете провести всю осень в этих сонных горах, графиня, — обратился ко мне Меттерних, изящно опираясь на трость с серебряным набалдашником. — Карлсбад прекрасен летом, но в октябре здесь станет невыносимо скучно. Я настаиваю, чтобы вы с мадам Голицыной почтили своим присутствием Вену. В ноябре я устраиваю грандиозный осенний бал. Это будет лучшее событие сезона, обещаю вам.

Амалия восторженно захлопала ресницами, уже мысленно заказывая наряды у венских портних. Но я лишь иронично приподняла бровь, остановившись у мраморной балюстрады.

— Осенний бал в Вене, князь? — я развернулась к нему, внимательно глядя в его холодные, умные глаза. — А как же война? Она стоит на пороге.

Меттерних даже не моргнул. Его тонкие губы растянулись в идеальной, дипломатической полуулыбке.

— Именно поэтому вы и должны приехать, Анна Николаевна, — его голос звучал бархатно, но в нем лязгнула сталь. — Война, несомненно, на пороге. Этот корсиканский выскочка не оставит нас в покое, пока не попробует на зуб штыки австрийской и русской армий. Но скажите мне: неужели грохот пушек — это повод отменять вальсы?

Он сделал шаг ближе, понизив голос до доверительного шепота:

— Дипломатия, графиня, редко делается в пыльных штабных палатках. Она делается на паркете. Под музыку оркестра и звон бокалов с шампанским заключаются союзы, покупаются генералы и предаются целые государства. Когда пушки готовы заговорить, скрипки должны играть громче всего. Мы будем танцевать в Вене, чтобы показать Бонапарту: мы его не боимся.

Мой внутренний политик из двадцать первого века аплодировал ему стоя. Этот человек понимал суть вещей так же четко, как и я. Политика — это величайший театр, и балы в нем — лучшие декорации для закулисных сделок. Не зря именно он спустя десять лет скажет знаменитую фразу: «Венский конгресс не идет, он танцует».

— Вы опасный человек, князь, — с искренним уважением произнесла я, легко коснувшись веером его рукава. — Вы предлагаете пить шампанское на пороховой бочке.

— Зато с каким исключительным обществом, графиня! — Меттерних рассмеялся, блеснув идеальными зубами.

— Что ж... — я посмотрела на Амалию, чьи глаза сияли в предвкушении венских триумфов. Отказывать себе в удовольствии понаблюдать за тем, как плетется европейская паутина перед Аустерлицем, было бы глупо. — Готовьте паркет, Клеменс. Русская партия принимает ваше приглашение. Мы будем в Вене.

Меттерних изящно поклонился, целуя мне руку. Война действительно стояла на пороге, лязгая оружием и готовя реки крови, но мы, аристократия старой Европы, собирались встретить ее в бриллиантах и под звуки вальса.

глава сорок пятая

Глава 45. Осенняя Вена и призрак императора Иосифа

Осень тысяче восемьсот четвертого года мы встретили в столице Габсбургов. Вена, укутанная золотой листвой и легкой, элегантной меланхолией, разительно отличалась от строгого, продуваемого всеми ветрами Петербурга.

Мы сняли роскошную, просторную квартиру в самом сердце города, в фешенебельном районе на Грабене. Из наших высоких окон открывался вид на шпили собора Святого Стефана, а по утрам комнаты наполнялись густым, будоражащим ароматом свежеобжаренного венского кофе и сладкой ванили из соседних кондитерских.

Князь Меттерних не обманул — венский сезон оказался ослепительным. Старая аристократия, напуганная новостями из Парижа и коронацией Наполеона, словно решила напоследок выпить чашу удовольствий до самого дна.

Наши дни превратились в бесконечный, упоительный калейдоскоп. По вторникам мы слушали итальянских теноров в опере, по четвергам наслаждались немецкой драмой в Бургтеатре, а по субботам наши коляски неизменно катили к Испанской школе верховой езды. Там, в величественном манеже, под звуки классической музыки, белоснежные липицианские жеребцы исполняли свои немыслимые пируэты, заставляя Амалию восторженно ахать и ломать веера от избытка чувств.

— Это не город, Анна, это настоящий рай! — щебетала подруга однажды днем, когда мы сидели в нашей гостиной, наслаждаясь кофе со сливками и теплым яблочным штруделем. — Никаких хмурых лиц, никаких аракчеевских шпицрутенов. Австрийцы знают толк в жизни.

— Они знают толк в иллюзиях, моя милая, — с легкой улыбкой ответила я, отставляя фарфоровую чашечку. — Нынешний император Франц II так напуган корсиканцем, что в августе поспешно провозгласил себя Императором Австрии, лишь бы не отставать от Бонапарта в титулах. Вена танцует, но за этими вальсами скрывается животный страх. Этот город сильно изменился.

Амалия удивленно моргнула.

— Изменился? Но ты ведь так давно здесь не была.

— Верно. Но я прекрасно помню Вену другой. Вену без этого надрывного предчувствия конца света, — я откинулась на спинку кресла, и перед моим мысленным взором всплыли картинки из далекого, безвозвратно ушедшего прошлого. — Знаешь, когда мы вчера гуляли мимо Хофбурга, я вдруг вспомнила один случай. Это было много лет назад, еще в восьмидесятых, когда жив был мой муж, а миром правили философы, а не артиллеристы.

Я прикрыла глаза, позволяя теплой волне ностальгии накрыть меня.

— Я тогда гуляла одна по парку у императорской резиденции. Утро было раннее, свежее. И вдруг на одной из лужаек Хофбурга я увидела мужчину. На нем был самый обыкновенный, ничем не примечательный зеленый сюртук, волосы пудрой не тронуты, шляпа простая. Он кормил птиц.

— Садовник? — предположила Амалия.

— Вот и я сначала подумала, что это кто-то из придворных служащих или ученых, — я рассмеялась. — Я остановилась рядом. Мы разговорились. И знаешь, Амалия, это была одна из самых захватывающих бесед в моей жизни. Мы обсуждали идеи Вольтера, говорили о музыке молодого Моцарта, спорили о том, должно ли государство опекать крестьян или давать им свободу. У него был невероятно живой, острый ум и прекрасное чувство юмора. Никакой спеси, никакого высокомерия. Исключительно приятный собеседник.

— И кто же это оказался?

— Только когда к нам, запыхавшись, подбежал адъютант и вытянулся по стойке смирно, я поняла, с кем битый час спорила о философии, — я открыла глаза и посмотрела на подругу. — Это был Император Иосиф II. Брат нашей Марии-Антуанетты. Монарх Священной Римской империи.

Амалия ахнула, прижав руки к груди.

— Боже мой! Сам Император! Гулял по лужайке без охраны и свиты? В простом сюртуке?

— Именно так, — кивнула я. — Иосиф был просвещенным правителем. Он не прятался от людей за стенами дворцов и часто гулял по Вене инкогнито, под именем графа Фалькенштейна. Он верил в