На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

— Но? — я вопросительно приподняла бровь, зная, что за такими вступлениями всегда следует «но».

Амалия опустила глаза на свои сцепленные в замок руки.

— Но я устала от праздника, Анна. Я вдруг поняла... я невероятно скучаю по дочери. По моим маленьким внукам.

Её голос дрогнул. Блестящая светская львица, еще вчера кружившая голову австрийским дипломатам, внезапно исчезла, оставив передо мной любящую, тоскующую женщину.

— Вчера, когда мы гуляли у Шёнбрунна, я увидела кормилицу с двумя малышами, — тихо продолжила она, и на её глаза навернулись слезы. — Мальчик был так похож на моего старшего внука... У него так же смешно топорщились вихры на затылке. И я подумала: что я здесь делаю? Прячусь? Танцую на краю пропасти, пока моя девочка там, в России, в тревоге ждет новостей? Муж-дебошир — это страшно, но остаться вдали от семьи, когда Европа готовится к войне... это невыносимо.

Я слушала её, и мое сердце наполнялось тихим, теплым уважением. Амалия прошла свой путь исцеления. Воды Карлсбада и венские вальсы склеили её разбитые нервы, вернули ей уверенность в себе и женскую привлекательность. Но теперь её исцеленная душа требовала возвращения к корням. К тем, кого она по-настоящему любила.

— Ты права, моя дорогая, — я накрыла её ладонь своей и ободряюще пожала. — Праздник не может длиться вечно, иначе он превращается в фарс. Мы бежали в Европу за покоем, и мы его получили. Ты больше не та испуганная женщина, которая пряталась за моей спиной от пьяного Апраксина. Ты набралась сил.

Я посмотрела на шпиль Святого Стефана за окном. Мой внутренний стратег уже начал прокладывать маршруты.

— Скоро Рождество, — уверенно, деловым тоном произнесла я. — Мы встретим его здесь, в Вене. Купим лучшие подарки: марципаны, богемский хрусталь, кружева для твоей дочери и игрушки для внуков. Насладимся последними мирными днями этой прекрасной столицы. А в январе Жозеф наймет нам самые крепкие зимние кареты.

Амалия просияла сквозь слезы, её лицо мгновенно преобразилось.

— Мы вернемся домой? — с надеждой выдохнула она.

— Мы вернемся в Россию, — кивнула я, поднимая свою чашку с кофе. — Пока Наполеон и Франц не начали делить карту Европы артиллерийскими залпами, нам самое время вернуться в наши безопасные снега. Пей свой кофе, графиня ! Нам еще нужно успеть разорить половину торговых лавок на Грабене!

Глава сорок девятая

Глава 49. Шведский посланник и шкатулка в Стокгольме

Светская жизнь Вены напоминала сверкающую, но стремительно вращающуюся карусель, с которой было почти невозможно сойти. Спустя несколько дней после нашего разговора с Амалией в кофейне на Грабене, мы были приглашены на камерный дипломатический раут во дворец Лихтенштейнов.

Прием был не таким многолюдным, как осенний бал Меттерниха, но публика здесь собралась исключительно влиятельная. Пока Амалия увлеченно обсуждала фасоны зимних салопов с супругой британского посла, я решила немного передохнуть и отошла в малую картинную галерею, где было тихо и пахло воском.

Я остановилась перед полотном итальянского мастера, задумчиво рассматривая игру света на нарисованных драпировках, когда позади раздались неспешные, размеренные шаги.

— Ни один художник не сможет передать ту игру света, которая была в Версале, не так ли, графиня?

Этот голос, с легким, едва уловимым северным акцентом, заставил меня обернуться.

Передо мной стоял высокий, поразительно статный мужчина с благородной сединой на висках. Его лицо было испещрено тонкими морщинами — следами глубоких, неизлечимых душевных ран, но осанка оставалась безупречно прямой, гордой осанкой настоящего рыцаря.

Ханс Аксель фон Ферзен. Шведский граф, дипломат и человек, который до последнего вздоха преданно и безнадежно любил казненную королеву Марию-Антуанетту.

— Граф Ферзен, — я искренне, тепло улыбнулась и протянула ему руку, которую он почтительно поцеловал. — Какая неожиданная и бесконечно приятная встреча. Я полагала, что вы находитесь при дворе вашего короля.

— Я здесь с кратким дипломатическим поручением, Анна Николаевна, — Ферзен выпрямился, и в его печальных, выцветших глазах мелькнул отблеск прежней теплоты. — Вена сейчас — это перекресток, на котором встречаются призраки старой Европы.

Мы медленно пошли вдоль картин, предаваясь воспоминаниям. Разговор неизбежно свернул к Парижу. Мы вспоминали Трианон, смех королевы, запах роз в королевских садах — тот безмятежный, хрупкий мир, который был безжалостно растоптан тяжелыми сапогами революции и утоплен в крови. Ферзен говорил об этом с тихой, затаенной болью человека, навсегда потерявшего смысл жизни, но сохранившего честь.

А затем повисла короткая пауза. Граф остановился и внимательно посмотрел на меня.

— Я ведь подошел к вам не только для того, чтобы ворошить пепел Версаля, графиня, — его голос стал тише и доверительнее. — Я хочу поговорить с вами о Шарле.

Мое сердце на секунду замерло, а затем забилось чуть быстрее. Шарль. Мой малыш....

— Как он? — я постаралась, чтобы мой голос звучал ровно и спокойно, хотя внутренне я вся обратилась в слух. — Он жив? Здоров?

— Более чем, — Ферзен позволил себе легкую, гордую улыбку. — Ваш мальчик вырос в блестящего офицера. Шарль теперь адъютант при особе самого короля Швеции Густава IV Адольфа. Он делает прекрасную карьеру. У него безупречная репутация, острый ум и храброе сердце.

Я облегченно выдохнула. Значит, всё было не зря. ..

— Он помнит о вас, мадам, — тихо, глядя мне прямо в глаза, добавил Ферзен.

— Но писем не пишет, — я раскрыла веер, ответив легкой, чуть ироничной полуулыбкой, за которой скрыла укол застарелой грусти.

— Вы понимаете, почему я просил его не посылать их? — серьезно спросил граф, делая шаг ближе. — Политическая ситуация в Европе меняется каждый день. Перехват писем к влиятельной русской графине мог бы скомпрометировать нас обоих в глазах тайной полиции.

Ферзен замолчал на мгновение, а затем добавил почти шепотом:

— Но письма он написал. Все до единого. За каждый месяц этих долгих лет разлуки. Они лежат в запертой резной шкатулке в моем кабинете в Стокгольме.

Я опустила веер. Эта новость пробила мою броню циничного человека из двадцать первого века. Представить себе эту шкатулку, полную невысказанных слов, написанных при свете свечи на далеких берегах сурового Балтийского моря, было невыносимо трогательно.

— Не желаете ли посетить Швецию, Анна Николаевна? — вдруг спросил Ферзен. Это не было светской любезностью, это было реальное, осторожное предложение.

Я перевела взгляд на темнеющее окно галереи. Мой мозг мгновенно начал оценивать логистику и геополитику. Шведский король Густав Адольф ненавидел Наполеона так же яростно, как и Ферзен. Швеция неизбежно вступит в Третью коалицию. Но пока что на Севере было относительно безопасно.

— В Стокгольм... — задумчиво протянула