На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

мои новые школы, мы устроим охоту в лесах, мы будем кататься на лодках по озеру. И я клянусь вам честью: мое балатонское вино не хуже токая! Вы сами в этом убедитесь, когда мои подвалы будут открыты для вас.

Я смотрела на этого энергичного, горящего идеями человека с искренним уважением. Девятнадцатый век держался именно на таких людях — прагматиках, строителях и созидателях, которые не тратили время на пустые вздохи о прошлом, а возделывали будущее.

— Ваше приглашение звучит как вызов, граф Фештетич, — я грациозно подняла свой бокал, встречаясь с ним взглядом. — И я, как хозяйка этого снежного бала, принимаю его первой. За Кестхей, за весну и за то, чтобы вино в наших бокалах никогда не иссякало!

Гости дружно поддержали тост звоном хрусталя. За окнами завывала декабрьская метель, засыпая Вену бесконечными сугробами, но здесь, в нашей светлой гостиной, уже витал дух грядущей весны, дальних дорог и новых, удивительных авантюр старой Европы.

глава пятьдесят четвертая

Глава 54. Дипломатия у камина и недосказанность Меттерниха

Декабрьская метель, сковавшая Вену ледяным панцирем, в конце концов отступила, оставив после себя лишь горы почерневшего снега и суету расчищенных улиц. Но то, что началось как импровизированное спасение от скуки для запертых в доме соседей, неожиданно переросло в нечто большее.

Мой небольшой салон на Грабене, к моему собственному легкому удивлению, сохранил свою популярность и после того, как дороги открылись.

Слух о «русской графине, чье токайское так же оригинально, как и ее политические суждения», быстро разлетелся по венским гостиным. По четвергам к нам стали заезжать новые лица: австрийские дипломаты, венгерские магнаты, заезжие прусские офицеры и даже французские эмигранты. Амалия блистала в роли гостеприимной хозяйки, разливая чай и флиртуя с генералами, а я с наслаждением дирижировала беседами, в которых под звон фарфора обсуждались судьбы империй.

И вот однажды, за несколько дней до Рождества, в дверях нашей гостиной появился сам Клеменс фон Меттерних.

Его визит был сродни появлению хищного, грациозного барса в стае домашних котов. Разговоры мгновенно стихли, гости почтительно расступились. Князь был безупречен, вежлив, но в его глазах читалась та знакомая мне холодная, просчитывающая на десять ходов вперед сосредоточенность.

Мы уединились у камина, подальше от шумной карточной игры, которую затеял граф Оршич.

— Я слышал, князь, вы покидаете нас? — я грациозно опустилась в кресло, жестом пригласив его сесть напротив.

Меттерних изящно расправил фалды фрака и сел, положив ногу на ногу.

— Вы, как всегда, прекрасно осведомлены, графиня. Да, Его Величество изволил назначить меня послом в Берлин. Я отбываю сразу после праздников.

— Пруссия... — задумчиво протянула я. Мой внутренний геополитик тут же включился в работу. — Прусский король Фридрих Вильгельм до сих пор колеблется, не зная, к какому берегу пристать: к Наполеону или к нам с Александром. Ваша задача — затащить его в Третью коалицию?

Меттерних позволил себе легкую, почти искреннюю улыбку.

— С вами опасно играть в дипломатию, Анна Николаевна. Вы видите карты противника насквозь. Скажем так: моя задача — убедить Берлин, что французский корсиканец — это угроза не только для Вены и Лондона, но и для самого Потсдама.

Мы долго беседовали, осторожно прощупывая позиции друг друга. Мы говорили о слабости Баварии, о решимости английского премьера Питта и о том, как поведет себя русский Император, когда французские войска перейдут Рейн. Это был танец двух умов, наслаждающихся равным по силе партнером.

Но чем дольше мы говорили, тем яснее я чувствовала: за этой блестящей геополитической риторикой Меттерниха скрывается что-то еще. Что-то глубоко личное. Какая-то мысль, которую этот гений дипломатии никак не мог облечь в слова. Он несколько раз начинал фразу и тут же сворачивал на безопасную почву обсуждения прусской армии.

Наконец, часы в гостиной пробили полночь. Меттерних поднялся.

— Мой визит непростительно затянулся, — произнес он, но в его тоне не было обычного светского лоска. Скорее — легкое сожаление. — Я должен откланяться, графиня. Меня ждут бумаги.

Я встала и проводила его до дверей гостиной. Он остановился, взял мою руку и медленно, с достоинством поцеловал ее.

— Я буду вспоминать эти беседы у камина в холодной Пруссии, Анна Николаевна, — тихо сказал он, задерживая мою ладонь в своей чуть дольше, чем того требовал этикет. — Выражаю надежду еще раз посетить ваш гостеприимный дом. Где бы он ни находился.

Я встретилась с ним взглядом, пытаясь прочесть то, что пряталось за ледяной синевой его глаз.

— Приезжайте в Петербург, князь, — предложила я с легкой, манящей улыбкой. — Наш климат суров, но, поверьте, наши политические зимы не менее жаркие, чем венские.

Меттерних улыбнулся. Это была странная улыбка — в ней сквозила горечь человека, который сам сковал себя цепями долга и амбиций.

— В Петербург... — эхом отозвался он. — Если будет на то воля Императора, графиня. Если будет на то воля Императора.

Он резко повернулся, слегка поклонился остальным гостям и вышел в холл.

Я осталась стоять у дверей, чувствуя на руке тепло его поцелуя. В воздухе повисла тяжелая, густая недосказанность. Мне показалось, что князь так и не решился сказать мне нечто важное. А может быть... может быть, этот железный дипломат на мгновение позволил себе увидеть во мне не только русскую аристократку, но и женщину, которая была ему бесконечно интересна.

Но девятнадцатый век не прощал слабостей. Меттерних уезжал в Берлин плести сети против Наполеона. А мы с Амалией вскоре должны были вернуться в Россию. Наши пути расходились, чтобы, возможно, когда-нибудь пересечься вновь на руинах пылающей Европы.

глава пятьдесят пятая

Глава 55. Маленький камушек и жернова истории

Январь тысяче восемьсот пятого года выдался в Вене ясным, хрустящим от мороза и ослепительно солнечным. Снег, так долго державший нас в плену, теперь искрился под полозьями тяжелых дорожных саней.

Во дворе нашей квартиры на Грабене царила суета. Жозеф, закутанный в медвежью шубу, отдавал последние резкие команды ямщикам. Мощные, откормленные лошади нетерпеливо били копытами, выдыхая густые облака пара. Обоз был готов к долгому, изнурительному переходу через заснеженную Польшу к русским границам.

Амалия, укутанная в соболя так, что виднелись только ее заплаканные, испуганные глаза, судорожно цеплялась за мои руки.

— Анна, умоляю, поехали со мной! — в сотый раз повторяла она, срываясь на плач. — Что тебе делать в этой чужой, замерзшей Европе? Война дышит в затылок! Вернемся в Петербург, в твой теплый дом на Миллионной...

Я мягко, но непреклонно отняла свои руки, поправила меховой воротник на ее плечах и ободряюще улыбнулась.

— Мне нужно уладить кое-какие финансовые дела с венскими банкирами, моя милая, — произнесла я самым спокойным, обыденным тоном, на который только была способна. —