На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

глава пятьдесят первая

Глава 51. Вдовья вуаль и цена свободы

В конце ноября венская погода окончательно испортилась. С Дуная дул пронзительный, сырой ветер, и мы с Амалией предпочитали проводить утренние часы в нашей теплой гостиной на Грабене, греясь у камина и просматривая столичную почту.

В то утро Жозеф принес на серебряном подносе пухлый конверт, испещренный штемпелями. Почерк принадлежал Софье, старшей дочери Амалии, оставшейся в России.

Подруга торопливо сломала сургуч, пробежала глазами первые строчки, и вдруг краска мгновенно схлынула с ее лица. Листок плотной бумаги задрожал в ее побелевших пальцах. Амалия судорожно вдохнула воздух, словно ей внезапно стало нечем дышать, и бессильно откинулась на спинку кресла.

— Амалия? Что стряслось? — я мгновенно оказалась рядом, отобрав у нее письмо. — Дети заболели?

— Он... он умер, Анна, — прошептала она одними губами, глядя в пустоту остекленевшим взглядом.

— Кто?

— Апраксин. Мой муж.

Я быстро пробежала глазами неровные, написанные в спешке и волнении строчки Софьи. Граф Апраксин скоропостижно скончался от апоплексического удара прямо за карточным столом в одном из московских притонов. Сердце, изношенное многолетними кутежами, алкоголем и нервным напряжением от проигрышей, просто не выдержало.

Мой внутренний циник не испытал ни капли сожаления. Этот человек был тираном, мотом и ничтожеством. Справедливость девятнадцатого века, пусть и в таком мрачном виде, наконец-то восторжествовала.

— Боже мой, Анна... Я свободна, — голос Амалии дрогнул, в нем смешались истерическое облегчение и застарелый страх. Но тут же ее глаза наполнились слезами отчаяния. — Но ты читай дальше! Читай!

Я опустила взгляд ниже. Софья писала, что после похорон в дом немедленно нагрянули кредиторы.

«...maman, это катастрофа. Оказалось, что батюшка заложил всё, что только мог, и наделал долгов под честное слово. Векселя предъявлены к оплате. Сумма ужасающая — сорок тысяч рублей! Кредиторы ищут вас, они грозятся пустить наше имение с молотка и описать даже личные вещи...»

Сорок тысяч рублей. Для богатого дворянина сумма внушительная, а для вдовы с расстроенным состоянием — смертный приговор, означающий полную нищету и социальную смерть.

Амалия закрыла лицо руками и горько, безнадежно разрыдалась.

— Я свободна, но какой ценой! — всхлипывала она. — Долги! Сорок тысяч, Анна! Меня бросят в долговую яму, я пущу по миру детей... Этот человек умудрился уничтожить мою жизнь даже из могилы!

Я аккуратно сложила письмо, положила его на столик и вернулась в свое кресло. Мой мозг, привыкший оперировать миллионными капиталами Российской Империи, мгновенно перевел эту трагедию в язык простых бухгалтерских цифр. Сорок тысяч рублей в Российской империи:

Земельное имение: крупную деревню или село с десятками дворов, пахотными землями, лесом, господским домом и сотнями душ крепостных крестьян .

Особняк в столице: большой каменный или деревянный дом с флигелями, конюшнями и садом в Москве или Санкт-Петербурге.

Свыше 2000 дойных коров ...Да много чего....

Или это цена абсолютной, безоговорочной свободы моей подруги.

— Прекрати истерику, Амалия, — спокойно и властно произнесла я, отпивая остывший кофе. — Выпей воды и вытри слезы.

Она подняла на меня заплаканное лицо, не понимая моего холодного тона.

— Я всё оплачу, — ровно сказала я, глядя ей прямо в глаза. — Сегодня же Жозеф отправит векселя в мой петербургский банк. Мои управляющие свяжутся с кредиторами Апраксина и погасят всю сумму до последней копейки. Никто не посмеет тронуть твое имение.

Амалия замерла. Слезы высохли на ее щеках.

— Сорок тысяч? — потрясенно выдохнула она. — Анна, ты... ты в своем уме? Это же колоссальное состояние! Но как... как я смогу с тобой расплатиться? У меня ничего нет! Моей вдовьей доли едва хватит на жизнь!

— Пусть тебя это совершенно не беспокоит, милая, — я отмахнулась от ее причитаний так, словно речь шла о покупке новой шляпки, а не о погашении огромного долга.

— Я так не могу... — она покачала головой, и ее щеки залил густой румянец стыда. — Это милостыня. Я не могу принять такую жертву.

— Сможешь, — жестко, не терпящим возражений тоном отрезала я. — Иначе для чего нужны подруги, как не для помощи в трудный час? Я не обеднею от этих сорока тысяч, а ты спасешь честь своей семьи. Считай это моей инвестицией в твое душевное здоровье. Апраксина больше нет. Его долгов тоже больше нет. Ты свободна, Амалия. По-настоящему свободна.

Я видела, как в ее глазах происходит невероятная, мучительная борьба между гордостью аристократки и пониманием того, что я только что вытащила ее из бездонной пропасти. Наконец, облегчение победило. Она соскользнула с кресла, бросилась ко мне и уткнулась лицом в мои колени, беззвучно плача — но теперь это были слезы очищения и невероятной, безграничной благодарности.

Я мягко гладила ее по волосам, позволяя ей выплакать весь тот яд, который копился в ее душе годами.

Спустя несколько минут она подняла голову. Ее взгляд стал более осмысленным, а в голосе появились привычные светские нотки, продиктованные строгим этикетом нашего века.

— Я... я должна написать модистке. Мне нужно заказать черные платья. Я надену глубокий траур...

Моя рука замерла в ее волосах. Я посмотрела на подругу с нескрываемой, едкой иронией.

— Траур? — я насмешливо изогнула бровь. — По этому негодяю, который терроризировал тебя, промотал твое приданое и едва не оставил твоих детей нищими?

— Но Анна, общество... законы приличия... Вдова обязана носить креп целого года!

— Общество обойдется, — фыркнула я, поднимая ее с колен и усаживая обратно в кресло. — Мы в Вене, моя дорогая, а не в московских гостиных, где старые кумушки считают чужие слезы. Ты выстрадала свою свободу и не обязана рядиться в черное пугало ради мертвеца, которого презирала. Достаточно темной вуали на шляпку.

Я позвонила в серебряный колокольчик, вызывая лакея.

— А теперь приведи себя в порядок. Мы выходим. Жозеф займется векселями, а мы поедем в Бургтеатр. Тебе нужно развеяться. Сегодня начинается твоя новая жизнь, графиня Строганова. И она не будет пахнуть нафталином и траурным крепом.

глава пятьдесят вторая

Глава 52. Белый плен и «грязевые телеги» Вены

Первого декабря тысяче восемьсот четвертого года над Веной сгустились тяжелые, свинцовые тучи. А к вечеру начался снегопад.

Поначалу он казался лишь легкой, предпраздничной прихотью природы — крупные, пушистые хлопья медленно кружились в свете газовых фонарей, оседая на плечах прохожих и шпиле Святого Стефана. Но к утру стало ясно, что это не просто зимняя сказка. Это стихийное бедствие.

Снег шел не переставая, безжалостно и монотонно, ровно десять дней.

К десятому декабря роскошная, танцующая столица Габсбургов оказалась полностью парализована, утонув в белом плену. Жизнь замерла. Театры опустели, светские