На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

Ты же знаешь, мои капиталы требуют присмотра. Дорога тяжелая, а я не хочу рисковать твоим здоровьем. Поезжай с богом. Клянусь, как только сойдет первый снег, я приеду к тебе весной.

Амалия всхлипнула, поверив в мою спасительную ложь. Мы крепко обнялись на прощание. Я смотрела, как Жозеф помогает ей сесть в просторную, утепленную карету, как захлопывается тяжелая дверца с гербом .

Ямщик свистнул, щелкнул длинным кнутом, и обоз медленно, с натужным скрипом тронулся с места, увозя мою подругу в безопасные русские снега.

Я стояла на крыльце, не чувствуя мороза, и смотрела им вслед, пока последняя повозка не скрылась за поворотом.

Я знала, что не приеду весной.

Мой внутренний компас, годами указывавший на выживание и прагматичный расчет, внезапно дал сбой. Последние несколько недель, прошедшие в беседах с Меттернихом и наблюдении за беззаботной венской аристократией, которая готовилась шагнуть в мясорубку, сломали мою холодную отстраненность.

Я слишком хорошо знала, что произойдет дальше. Тысяче восемьсот пятый год. Аустерлиц. Тысячи трупов русских и австрийских солдат, втоптанных в кровавую грязь Моравии. Затем Прейсиш-Эйлау, Фридланд... Двенадцатый год, сгоревшая Москва, Березина. Миллионы жизней, перечеркнутых амбициями императоров.

Я вернулась в пустую, внезапно ставшую огромной гостиную и опустилась в кресло у камина.

Меня глодала одна дерзкая, сумасшедшая, почти богохульная мысль.

Всю свою жизнь в этом веке я старалась держаться в тени. Я копила деньги, плела интриги, спасала себя и своих близких, стараясь не вмешиваться в глобальный ход истории. Я считала, что историю изменить нельзя.

Но так ли это?

Я смотрела на танцующие языки пламени. Я ведь смогла вытащить из-под ножа гильотины Шарля. Смогла напугать всемогущего Потемкина и изменить судьбу Амалии. Я шантажировала самого Императора Александра Павловича, заставив его помиловать князя Волконского. Я меняла судьбы людей так же легко, как переставляла фигуры на шахматной доске.

Может быть, не всё потеряно?

«Маленький камушек может затормозить жернова истории», — эта фраза пульсировала в моих висках.

Что, если я смогу повлиять не на пешек, а на самого главного игрока? Что, если я смогу добраться до Наполеона?

Я, человек из двадцать первого века, знающая все его слабости, все его грядущие триумфы и фатальные ошибки. Женщина с колоссальным состоянием, острым умом и абсолютным отсутствием страха перед коронованными особами. Если я смогу изменить хотя бы одно его решение... Если я смогу предотвратить хотя бы одну кампанию... Я спасу тысячи жизней. Русских. Немцев. Французов. Тех самых румяных венских лейтенантов, с которыми танцевала вальс, и тех суворовских гусар, с которыми служил Денисов.

Дверь тихо скрипнула. В гостиную вошел Жозеф. Его лицо, как всегда, ничего не выражало, но в глазах читался немой вопрос. Обоз был отправлен. Настало время возвращаться домой.

— Мадам, — негромко произнес он. — Прикажете паковать оставшиеся сундуки для отправки в Петербург?

Я медленно поднялась с кресла. Моя спина выпрямилась, а в груди разлился холодный, пьянящий адреналин — тот самый, который я испытывала только тогда, когда ставила на кон всё.

— Нет, Жозеф, — мой голос прозвучал жестко и звонко, разрезая тишину комнаты. — Мы не едем в Петербург.

Жозеф замер.

— Куда же мы направляемся, Анна Николаевна?

Я повернулась к нему, и на моих губах заиграла уверенная, почти хищная улыбка женщины, решившей бросить вызов самой судьбе.

— Подготовь лучшие кареты, какие только сможешь найти в Вене. И отправь курьера вперед, чтобы на почтовых станциях нам всегда держали свежих лошадей. Мы едем на запад.

Я сделала паузу, наслаждаясь моментом.

— Мы едем в Париж, Жозеф. Мне нужно лично засвидетельствовать свое почтение новоиспеченному Императору французов.

глава пятьдесят шестая

Глава 56. Векселя Ротшильдов и круассаны посла

Подготовка к этому безумному, с точки зрения девятнадцатого века, вояжу в логово потенциального врага заняла ровно две недели.

Мой дом на Грабене превратился в настоящий штаб. Жозеф, отбросив всякую меланхолию, работал с безжалостной эффективностью лучшего логиста. Вскоре на внутреннем дворе нашего дома уже стояли два великолепных, запряженных свежими лошадьми экипажа. Для себя я велела купить тяжелый, но невероятно комфортный дормез — карету, специально сконструированную для дальних путешествий, в которой можно было разложить сиденья и спать, вытянувшись в полный рост. Для прислуги, охраны и тяжелого багажа была приобретена крепкая, вместительная берлина.

Финансовый вопрос я уладила с изяществом, доступным лишь людям, знающим толк в капиталах: я перевела значительную часть средств в надежные векселя через венскую контору Ротшильдов. Их банковская сеть уже тогда начала опутывать Европу невидимой, но прочной золотой паутиной, и с их бумагами я могла получить наличные в любой точке континента, не рискуя возить с собой сундуки с монетами.

Оставалось самое главное — официальные бумаги.Когда то этим занимался граф Воронцов.Теперь это стало моей работой.

За подорожными документами и визами мне пришлось отправиться лично к французскому послу. Граф Александр де Ларошфуко прибыл в заснеженную Вену с дипломатической миссией совсем недавно, лишь шестого января, но уже успел навести свои железные порядки в представительстве новоиспеченной Империи.

К моему легкому удивлению, строгий официальный визит обернулся невероятно теплым приемом. Меня провели в роскошный кабинет посла, где моментально, словно по волшебству, подали горячий кофе в тонком фарфоре и изумительно свежие, хрустящие круассаны — маленький кусочек Парижа посреди морозной австрийской зимы.

Граф Ларошфуко оказался мужчиной весьма обаятельным. Он внимательно посмотрел на меня, сделал глоток кофе и откинулся на спинку кресла.

— Я вас отлично помню, мадам, — произнес он с легкой, ностальгической улыбкой, в которой сквозила галантность ушедшей эпохи. — Париж, конец восьмидесятых... Я был тогда совсем юным офицером, адъютантом генерала Лафайета. И, признаться честно, вы на меня совсем не смотрели.Вы были невероятно ,ослепительно красивы! Как впрочем и сегодня!

Я ответила ему мягким, кокетливым смешком, изящно разломив круассан.

— В те дни, граф, история вершилась слишком стремительно, чтобы дамы успевали обращать внимание на молодых адъютантов. Мы все смотрели на вашего генерала и на то, как рушится старый мир.

— О да, это правда, — понимающе кивнул посол, и его взгляд потеплел. — Зато я прекрасно помню вашего супруга. Граф Воронцов был человеком поистине выдающимся. Его дипломатическая хватка и острый ум вызывали восхищение даже у тех, кто находился по другую сторону баррикад.

— Он умер, — спокойно и ровно констатировала я, опустив глаза на свою чашку.

Лицо графа мгновенно приняло подобающее случаю скорбное выражение.

— Очень прискорбно. Примите мои самые искренние соболезнования, мадам. Уход таких людей делает этот мир беднее.

В этой непринужденной светской беседе, пропитанной воспоминаниями о дореволюционной Франции, об общих знакомых и призраках Версаля, незаметно пролетело больше часа. Нам обоим было приятно на время забыть о пушках и коалициях, просто наслаждаясь обществом человека из того, старого мира.

За это время дипломатическая машина работала без