На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

Мы вошли внутрь, и гулкое эхо наших шагов разнеслось по мраморному холлу. Воздух пах холодом, застоявшейся пылью и старым воском. Сколько воспоминаний хранило это место! Здесь мы устраивали приемы до падения Бастилии. Здесь звучал смех, звенел хрусталь, а в кулуарах решались вопросы европейской дипломатии.

Я медленно шла по анфиладе комнат, с удивлением отмечая невероятное: мебель была на месте.

Тяжелые консоли красного дерева, изящные банкетки, позолоченные рамы зеркал — всё это чудом пережило эпоху террора. Видимо, особняк реквизировали для нужд какого-нибудь высокопоставленного комиссара Директории, обладавшего достаточным вкусом (или жадностью), чтобы не пустить антиквариат на дрова.

Однако иллюзия полного возвращения в прошлое разбилась вдребезги, когда я распахнула двери кабинета мужа.

Превосходная, собиравшаяся годами библиотека графа Воронцова исчезла. Высокие дубовые стеллажи, занимавшие стены от пола до потолка, зияли пугающей пустотой. Редчайшие фолианты, философские трактаты и исторические хроники, которыми так гордился граф, сгинули в хаосе революции — вероятнее всего, были распроданы за бесценок или сожжены на площадях во имя «борьбы с аристократической заразой». Это была невосполнимая потеря.

Тяжело вздохнув, я прошла в Большую гостиную. И здесь меня ждал главный сюрприз.

Я замерла посреди комнаты, не веря своим глазам. Там, над массивным мраморным камином, висел мой собственный портрет.

Это была работа Жака-Луи Давида — того самого гениального Давида, который когда-то писал аристократов, затем стал певцом якобинского террора, а теперь готовился увековечить коронацию Наполеона. Картина была написана в те безмятежные годы, когда Версаль еще не знал запаха крови. На холсте я смотрела на мир со спокойной, чуть насмешливой уверенностью молодой графини, облаченной в шелк оттенка грозового неба.

Но поразило меня не само наличие картины. Портрет был искусно реставрирован.

Я подошла ближе, вглядываясь в мазки. Я помнила, что в дни погромов холст был прорван — возможно, штыком пьяного санкюлота. Теперь же разрыв был заделан с такой ювелирной точностью, что заметить его можно было лишь под определенным углом. Краски были освежены, а позолоченная рама очищена от копоти.

Кто это сделал? Загадочный постоялец из Директории? Или сам Фуше, решивший добавить к своему «подарку» толику театрального драматизма, чтобы показать свое всемогущество? В Париже начала девятнадцатого века тайны были вплетены в саму кладку стен.

Я отвернулась от камина и резко хлопнула в ладоши, сбрасывая оцепенение ностальгии. Мой внутренний прагматик из двадцать первого века взял верх над сентиментальной вдовой.

— Довольно лирики, — громко произнесла я, и мой голос уверенно отразился от высоких потолков.

На пороге гостиной мгновенно выросли Жозеф и Настасья.

— Жозеф, — начала я раздавать команды, — особняк нужно привести в порядок к концу недели.

Слуги: Найми штат прислуги. Повара, лакеев, горничных. И помни: как минимум треть из них будет получать второе жалованье в ведомстве Фуше. Нанимай их с открытыми глазами, пусть думают, что мы ничего не подозреваем.

Отопление: Закажи дрова, лучшие, что найдешь. Дом промерз насквозь.

Интерьер: Снимите чехлы с мебели. Купите новые канделябры и свежую обивку туда, где старая пришла в негодность.

— Настасья, — я повернулась к жене Архипа, которая с благоговейным ужасом озиралась по сторонам, — бери под командование кухню. Местные кухарки могут готовить свои фуа-гра, но я хочу, чтобы в доме пахло жизнью, а не музеем.

Я снова бросила быстрый взгляд на свой портрет над камином. Девушка с полотна Давида смотрела на меня всё с той же спокойной усмешкой, словно одобряя мои действия. База для моей операции была готова. Особняк в Сен-Жермене снова принадлежал Воронцовой, и теперь оставалось лишь дождаться вестей из Тюильри.

глава шестьдесят вторая

Глава 62. Тени 1793 года и слезы Прасковьи

На следующее утро после моего возвращения в Сен-Жерменский особняк, когда я сидела в малой гостиной и просматривала счета от обойщиков, в дверь тихо постучал Владимир,сын Архипа. На его лице, обычно невозмутимом , читалось легкое замешательство.

— Мадам, — он прочистил горло. — У черного хода стоит женщина. Она просит вас принять ее. Настасья попыталась ее прогнать, но та назвала ваше имя и... в общем, она утверждает, что вы ее знаете.

Я отложила перо. В Париже, опутанном сетями Фуше, визит неизвестной женщины к черному входу мог означать всё что угодно — от провокации до тайного послания.

— Проведи ее сюда, — скомандовала я, машинально нащупывая в складках платья рукоять своего скрытого стилета.

Через минуту Жозеф ввел в комнату посетительницу и тактично удалился, плотно притворив за собой дверь.

На пороге стояла женщина в скромном, изрядно поношенном темном шерстяном платье и простенькой шляпке, скрывавшей волосы. Ее плечи были покорно опущены, а загрубевшие руки нервно теребили дешевый ридикюль. Она подняла глаза — и мое сердце внезапно пропустило удар.

Под сетью преждевременных морщин, за печатью нужды и усталости я узнала эти светлые, по-крестьянски открытые глаза.

— Прасковья? — неверяще выдохнула я, медленно поднимаясь с кресла.

— Барыня... Анна Николаевна... — голос женщины дрогнул, сорвавшись на сдавленный всхлип. Она неуклюже, по старой русской привычке, попыталась упасть на колени, но я бросилась к ней и подхватила под локти.

Моя Прасковья. Моя горничная, с которой мы делили страхи в самые черные дни в Зимнем дворце и парижские тревоги во время революции...моя первая горничная! Та самая смелая девушка, которая тогда, в охваченном кровавым безумием Париже, наотрез отказалась бежать со мной в эмиграцию. Любовь оказалась сильнее страха перед гильотиной.

Я обняла ее, чувствуя, как под грубой шерстью платья дрожат ее худые плечи. Эмоции, которые я так старательно прятала за маской холодной светской львицы, прорвались наружу. Мы стояли посреди гостиной и плакали. Это были слезы по нашей безвозвратно ушедшей молодости, по графу Воронцову, по прошлому, по той страшной, залитой кровью эпохе, которая прошлась по нашим жизням безжалостным катком.

Спустя несколько минут я усадила ее на диван, собственноручно налила ей бокал воды из графина и села рядом, взяв ее загрубевшие руки в свои.

— Рассказывай, — мягко приказала я. — Всё с самого начала.

Прасковья сделала судорожный глоток и начала свой сбивчивый, горький рассказ.

Ее любовь, ради которой она осталась во Франции, звали Жюль Рене. Он был убежденным республиканцем, офицером Национальной гвардии. Они обвенчались в тот самый год, когда я покинула Париж. Жили бедно, но счастливо. Родились дети — мальчик и девочка. Жюль пережил падение Робеспьера, Директорию, он верил в Республику и пошел за Бонапартом.

— Он погиб год назад, мадам, — слезы снова покатились по щекам Прасковьи. — В Италии. Простудился в походе и сгорел от горячки за три дня.

Она осталась вдовой. Новая Империя Наполеона, хоть и гордилась своими солдатами, вдовам платила скупо. Маленькой пенсии едва хватало на хлеб и