На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

Тома Вольтера и Руссо.

Редкие издания Плутарха и Цицерона.

Толстые исторические хроники, труды по географии, атласы в кожаных переплетах.

Торговцы сбегались ко мне со всей набережной, предлагая свой лучший товар. Они видели перед собой безумную иностранку, сорящую золотом, а я видела способ вернуть душу разграбленному дому. Я выбирала книги не по качеству переплета и благородству издания,а по памяти.То что было в библиотеке мужа.

Через час Жозеф стоял в окружении трех нанятых мальчишек-носильщиков, нагруженных огромными стопками книг, а рядом ждала запряженная осликом тележка, доверху набитая литературой.

— Мадам, — Жозеф осторожно кашлянул, перехватывая увесистый том энциклопедии Дидро. — Не сочтите за дерзость, но куда нам столько? Мы не увезем всё это в Россию.

Я расплатилась с очередным букинистом, бросив в его шкатулку золотой наполеондор, и отряхнула перчатки.

— Нам не нужно везти их в Россию, Жозеф, — я бросила взгляд на виднеющиеся вдали серые крыши Тюильри, где послезавтра должна была решиться моя судьба. — Мы просто вернем их туда, где им самое место. У нас в Сен-Жермене слишком много пустых полок. А дом без книг — это просто холодные камни.

Я решительно зашагала обратно. Париж был прекрасен, книги были куплены, а мой разум был холоден и ясен. Я была готова к встрече с Наполеоном.

Глава шестьдесят четвертая

Глава 64. Тюильри, пророчество и гнев Императора

Тяжелые колеса моего экипажа мерно стучали по парижской брусчатке, приближаясь к дворцу Тюильри. Я сидела, выпрямив спину, затянутая в строгое, но безупречно элегантное платье из темно-синего лионского шелка. На шее тускло мерцала нить отборного жемчуга — единственный допустимый сегодня компромисс между вдовьей скромностью и аристократическим достоинством. Напротив, застыв как изваяние в своем лучшем парадном сюртуке, сидел Жозеф.

Глядя на приближающиеся серые фасады дворца, я не могла избавиться от призраков прошлого. Тюильри. Последняя золотая клетка королевы Марии-Антуанетты перед Темплем и гильотиной. Я вспоминала её смех в Версале, вспоминала юного принца Шарля, которого мне удалось вырвать из этого кровавого водоворота. И вот теперь в этих стенах, где когда-то плакали обреченные Бурбоны, вершил судьбы мира новый властелин.

Мы въехали во внутренний двор. Прием гражданских лиц и просителей был зоной строжайшей ответственности Министерства Дворца, которым железной рукой управлял великий маршал Жерар Дюрок. Всё здесь было подчинено жесткому, почти военному регламенту.

Едва мы переступили порог, нас встретил дежурный префект дворца — Préfet du Palais. Он сверил мое имя со списками тех, кому Наполеон лично одобрил аудиенцию, учтиво кивнул и попросил Жозефа остаться в ожидании, а меня провел в первую приемную.

Антикамера гудела от сдерживаемого напряжения. Здесь ждали своей очереди министры, генералы и дипломаты. Но мое продвижение было быстрым. Меня передали с рук на руки дежурному камергеру — Chambellan de jour. Это был родовитый аристократ, возможно, из тех самых вернувшихся эмигрантов, облаченный в ослепительный, богато расшитый золотом парадный мундир.

Он жестом попросил меня следовать за ним к массивным двустворчатым дверям. Непосредственно у входа в Большой кабинет Наполеона застыли стражи — дворцовые усье (Huissiers d'appartement). В своих зеленых фраках, красных жилетах и со шпагами на перевязи они казались ожившими статуями. По едва заметному знаку камергера усье синхронно, с легким поклоном физически распахнули передо мной высокие двери.

— Графиня Воронцова! — торжественно и звонко объявил камергер, вводя меня в кабинет.

Двери за моей спиной бесшумно закрылись. Я осталась один на один с человеком, который кроил карту Европы.

Наполеон сидел за огромным рабочим столом, заваленным картами и документами. Когда я вошла, он оторвал взгляд от бумаг и, вопреки протоколу, поднялся мне навстречу. Он указал на кресло по другую сторону стола, предлагая мне сесть, и лишь затем опустился на свое место.

Я внимательно смотрела на него. Он разительно изменился. Тот пылкий, худой, длинноволосый генерал Бонапарт, каким его запомнили после итальянской кампании тысяче семьсот девяносто шестого года, исчез. Передо мной сидел погрузневший, коротко остриженный мужчина с тяжелым, властным взглядом. В нем больше не было юношеского огня — теперь это была холодная, расчетливая энергия абсолютной власти.

— Я помню вас, мадам, — его голос прозвучал сухо, но с ноткой искренней заинтересованности. — Ваш муж был послом при неаполитанских Бурбонах.

— Да, сир, вы правы, — я почтительно, но с достоинством склонила голову.

Наполеон откинулся на спинку кресла, сцепив руки на животе.

— Что вас привело ко мне? Господин Фуше докладывал о вашем особняке, но я полагаю, дело не только в камнях.

— Я прошу за вдову капитана Жюля Ренье, — ровным, спокойным тоном начала я. — Он воевал под вашим командованием и погиб при Маренго. Вдова с двумя детьми капитана сейчас живет на крохотную пенсию, которой едва хватает на хлеб.

Лицо Императора на мгновение дрогнуло. Упоминание солдат, павших за его славу, всегда было его слабым местом.

— Ни слова, мадам, более, — он резко поднял руку, прерывая меня. Его тон стал мягче. — Капитан Ренье был храбрым человеком. Я решу это дело сегодня же. Пенсия будет увеличена, а о детях позаботится государство. Что еще? Лично для вас?

Настала та самая секунда. Момент, ради которого я пересекла замерзшую Европу. Мой внутренний голос кричал об опасности, но я перешагнула через этот страх.

— Для меня ничего, — я подалась чуть вперед, глядя прямо в его проницательные, стальные глаза. — Я прошу вас, сир, решить проблемы миром, а не войной. Вам не надо идти в Россию.

В кабинете повисла мертвая, звенящая тишина. Наполеон замер, словно не веря своим ушам.

— Вы там погубите армию и империю, — твердо, чеканя каждое слово, закончила я. — Бескрайние снега и упрямство русских станут вашей могилой.

Краска мгновенно залила лицо Императора. Его ноздри расширились, а глаза вспыхнули тем самым опасным, неистовым огнем, который приводил в трепет его генералов.

— Что вы такое говорите, мадам? — его голос сорвался на угрожающий, сдавленный шепот. — Вы в своем уме? Россия? Я собираюсь высадиться в Англии! Откуда эти бредни?!

— Я вижу будущее и ваш ужасный конец, — я не отвела взгляда, хотя чувствовала, как по спине побежал холодный пот. — Москва сгорит. Ваши солдаты будут есть павших лошадей и замерзать тысячами. Ваша Империя рухнет.

Наполеон резко подался вперед, ударив кулаками по столешнице так, что подпрыгнули чернильницы.

— Кто вас прислал, мадам?! — рявкнул он. Это был рык раненого льва. — Англичане? Александр? Или, быть может, Меттерних решил сыграть со мной в мистику? Отвечайте!

— Я пришла сама, сир, — мой голос оставался обманчиво спокойным, хотя пульс бился где-то в горле. В этот момент я вспомнила единственный аргумент, который мог звучать правдоподобно для человека