На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

Я замерла, почувствовав, как в комнате словно стало холоднее.

— Генерал Мак оказался именно тем бездарным упрямцем, каким вы его описали, — медленно произнес Фуше. — Он позволил запереть себя и капитулировал под Ульмом без генерального сражения. А несколько дней назад наши маршалы триумфально вошли во дворец Шёнбрунн. Вена пала. Император Франц бежал.

Всё произошло точно по учебникам истории, которые я изучала в двадцать первом веке. Но в глазах Фуше я видела не восхищение моим даром, а ледяное предостережение.

— Вы оказались пугающе точны, мадам, — он поднялся с кресла, одергивая сюртук. — И я обязан предупредить вас: в этом для вас нет абсолютно ничего хорошего.

— Разве Император не должен ценить точный прогноз? — парировала я, не вставая.

— Император ценит славу и свой собственный гений, — жестко отрезал Фуше. — Он убежден, что сам руководит судьбой. Человек, который заранее знает каждый его шаг, каждое победоносное сражение и каждую ошибку, кажется ему не пророком, а опасной аномалией. Ваши предсказания начали сбываться с убийственной точностью. А впереди — зима и генеральное сражение, о котором вы писали. Молитесь, чтобы ваш прогноз на Аустерлиц не оказался столь же детальным. Иначе золотая клетка Сен-Жермена может смениться каменным казематом.

Уже сделав шаг к двери, министр полиции остановился. Он запустил руку во внутренний карман сюртука и достал увесистую стопку писем, перевязанную белой бечевкой.

— Чуть не забыл, графиня. Русская почта, — он положил пачку на край стола. — Письма от вашей подруги, графини Амалии Апраксиной из Петербурга.

Я бросила взгляд на конверты. Увесистые сургучные печати с гербом были безжалостно сломаны. На каждом листе стояли аккуратные карандашные пометки и штемпели «Черного кабинета» — отдела перлюстрации Министерства полиции.

— Не смотрите так строго, Анна Николаевна, — усмехнулся Фуше, заметив мой взгляд. — Мы живем во время войны. Все письма были вскрыты и внимательно прочитаны моими аналитиками. К счастью для вас, в них нет ни тайных шифров, ни политики. Лишь женские слезы о разлуке, сплетни петербургского двора и беспокойство о вашей судьбе. Я счел возможным передать их адресату.

Он сухо поклонился и вышел из комнаты, оставив меня наедине с тишиной.

Я подошла к столу и коснулась вскрытых конвертов. Амалия писала из далекого, заснеженного Петербурга, еще не зная, что я заперта в Париже, а русская армия Кутузова в эту самую минуту отступает по моравской грязи навстречу своей главной катастрофе. Жернова продолжали вращаться, неумолимо приближая декабрь и кровавое солнце Аустерлица.

глава шестьдесят восьмая

Глава 68. Гром Дома инвалидов и ирония пророка

Одиннадцатого декабря тысяче восемьсот пятого года, спустя ровно девять дней после того, как на моравских полях отгремело грандиозное сражение при Аустерлице, Париж вздрогнул от оглушительного грохота пушек.

Известие о «Битве трех императоров» доставил в столицу загнанный, покрытый дорожной грязью официальный курьер генерала Савари. В считанные часы текст правительственного бюллетеня Великой армии, продиктованный лично Наполеоном, разлетелся по всем типографиям и был расклеен на каждой тумбе.

Я стояла у окна Большой гостиной на втором этаже, слегка отдвинув тяжелую бархатную портьеру. Рядом, заложив руки за спину, невозмутимо застыл Жозеф.

Даже сквозь кованые прутья ворот нашего оцепленного Сен-Жерменского особняка было видно, как на улице бушует человеческое море.

— Слышите, Жозеф? — тихо спросила я, когда воздух снова сотряс тяжелый, торжественный залп из пушек Дома инвалидов. — Париж празднует.

Улицы буквально сходили с ума. Еще вчера в столице царила гнетущая, паническая атмосфера: напуганные войной горожане штурмовали Банк Франции, пытаясь обменять стремительно обесценивающиеся бумажные ассигнации на звонкую золотую монету, а финансовая система Империи трещала по швам. Но новость о полном разгроме русско-австрийской армии произвела эффект магического заклинания. Кризис был сломлен в одну секунду. Золото перестало прятаться в кубышки, паника сменилась всеобщим экстазом, а доверие к наполеоновскому франку взлетело до небес.

Капитан Шанталь, забежавший к нам на десять минут раньше обычного обеденного времени, задыхаясь от восторга, рассказывал, что бюллетень Великой армии зачитывали прямо посреди дневных спектаклей в театрах, и публика в едином порыве устраивала получасовые овации, заглушая оркестры.

— Что теперь будет, Анна Николаевна? — негромко спросил Жозеф, глядя, как мимо ворот бежит толпа мальчишек, размахивающих трехцветными флажками. В его голосе не было французского ликования; он переживал за русские полки, оставшиеся лежать на Праценских высотах.

Я смотрела на этот праздник чужой славы, чувствуя холодное, звенящее спокойствие.

— Что будет? — я медленно повернулась к своему управляющему. — Триумфальное возвращение героя и гения. Он вернется в Париж в ореоле непобедимости. Сам Бог войны, бросивший к своим ногам знамена старой Европы.

Жозеф внимательно посмотрел на мое лицо, пытаясь уловить за этими высокопарными словами истинные эмоции.

— Вы ироничны?

На моих губах промелькнула горькая, усталая улыбка женщины, которая знала расписание этой кровавой пьесы на десять лет вперед.

— А что мне остается, Жозеф? — тихо ответила я, опираясь ладонью о холодное оконное стекло. — Плакать? Это бессмысленно. Император победил. Он разгромил союзников именно там, именно тогда и именно так, как я написала в своем отчете для Фуше.

Я вспомнила ледяное предостережение министра полиции. Наполеон Бонапарт был на вершине своего могущества. Он доказал всему миру свою гениальность. Но где-то в сейфах Министерства полиции лежал исписанный моим почерком лист бумаги, доказывающий, что за несколько месяцев до триумфа одна дерзкая русская пленница в точности предсказала каждый его шаг.

— Пусть празднуют, — я решительно задернула портьеру, отсекая шум ликующей улицы. — Нам же, Жозеф, нужно готовиться. Гений скоро вернется в Тюильри. И очень скоро ему захочет взглянуть в глаза той, кто видит его будущее насквозь.

глава шестьдесят девятая

Глава 69. Тень Императора и молчание, как милосердие

Двадцать девятое января тысяча восемьсот шестого года выдалось серым, пропитанным пронизывающим дождем, который превращал парижские улицы в бесконечное зеркало. К воротам особняка в Сен-Жермене подъехала закрытая карета без опознавательных знаков. Из нее вышел Жозеф Фуше — в этот раз без маски вежливого собеседника, лишь с тенью глубокого, почти осязаемого напряжения на лице.

— Император ждет вас, мадам, — коротко произнес он, жестом приглашая меня в экипаж.

Мы ехали не в Тюильри. Карета миновала парадные кварталы и остановилась у неприметного бокового входа в особняк герцогов де Субиз. Здание, изъятое Республикой еще в 1793 году, теперь служило Наполеону тайным убежищем от официального церемониала.

В кабинете было тихо. Лишь в камине с сухим треском разгорались поленья, отбрасывая причудливые блики на стены. Наполеон стоял спиной к двери, глядя в огонь. Когда мы вошли, он обернулся. Его лицо, еще недавно праздновавшее триумф, сейчас было