На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

обычная городская жандармерия. Синие мундиры, белые крест-накрест идущие ремни, высокие медвежьи шапки и холодно поблескивающие примкнутые штыки. Элита. Императорская гвардия.

Дверь спальни распахнулась без стука. На пороге стоял Жозеф. Его обычно непроницаемое лицо сейчас было пепельно-серым.

— Мадам, — его голос дрогнул, выдавая крайнюю степень напряжения. — У ворот гвардейский караул. Их офицер только что сообщил мне, что по личному приказу Императора особняк объявлен закрытой зоной. Они никого не впускают.

Он сглотнул, подбирая слова.

— И никого не выпускают, Анна Николаевна. Даже кухарку не пустили на рынок. Мы отрезаны.

Я медленно отвернулась от окна. Страха не было. Было лишь звенящее, почти хрустальное понимание того, что жернова наконец-то начали перемалывать мою собственную судьбу.

— Я под арестом, Жозеф, — ровно и спокойно констатировала я, глядя в глаза своему преданному управляющему.

Ровно в полдень тишину оцепленного гвардейцами особняка нарушил стук дверного молотка. Жозеф, сохраняя на лице маску невозмутимого достоинства, открыл дверь. В холл шагнул Жозеф Фуше.

Министр полиции был без свиты и охраны — человеку, которого боялась вся Франция, она была не нужна. Он скинул свой серый плащ на руки моему управляющему и прошел в малую гостиную с уверенностью полноправного хозяина.

Я ожидала его. Я сидела в кресле у пылающего камина, одетая в строгое темное платье. На столике между нами Прасковья, чьи руки отчаянно дрожали, расставила тонкие фарфоровые чашки и кофейник. Когда она выскользнула из комнаты, Фуше опустился в кресло напротив меня и не спеша сделал глоток горячего напитка.

Его бледное, невыразительное лицо оставалось непроницаемым.

— Мадам, — его тихий голос разрезал напряженную тишину гостиной. — Император ненавидит мистику. Он считает ее уделом шарлатанов и истеричных девиц. Но я — человек иного склада. Моя должность обязывает меня принимать во внимание и досконально исследовать любые факты.

Он аккуратно поставил чашку на блюдце. Его бесцветные глаза впились в мое лицо, словно хирургические скальпели.

— Кто вам сообщил о планах Императора на ближайшую кампанию? — чеканя каждое слово, спросил Фуше. — Кто из офицеров Генерального штаба оказался настолько болтлив, чтобы обсуждать это с русской графиней? Имя, мадам.

Я позволила себе легкую, чуть снисходительную улыбку. Мой внутренний стратег ликовал: они действительно поверили, что произошла утечка. Наполеон еще только готовил свой гениальный Ульмский маневр, а я уже выдала им его финал.

— Вы о марше из Булонского лагеря в Австрию? — невинно уточнила я, наслаждаясь тем, как едва заметно дернулась щека всемогущего министра.

Фуше промолчал, но его молчание было красноречивее любых угроз.

— Никаких предателей в штабе нет, господин министр, — я откинулась на спинку кресла. — Это чистая аналитика, помноженная на дар, переданный мне графом Калиостро. Я вижу то, что скрыто за пеленой времени. Хотите, я докажу вам это прямо сейчас?

Я чуть подалась вперед, понизив голос до интимного шепота.

— Хотите знать точный год своей смерти, Жозеф Фуше? Или, быть может, вам интереснее узнать, в каком году в Париж триумфально вернутся Бурбоны, которых вы когда-то так усердно отправляли на эшафот?

На секунду — лишь на одну короткую, жалкую секунду — маска идеального полицейского дала трещину. В глазах Фуше мелькнул неподдельный, первобытный человеческий страх перед неизведанным. Он был цареубийцей, и возвращение Бурбонов означало для него политическую и физическую смерть. Мой удар достиг цели.

Но Фуше не зря считался самым опасным человеком Империи. Он мгновенно взял себя в руки. Его лицо вновь заледенело.

— Как человек — я очень хочу это знать, — сухо и жестко ответил он. — Но как министр полиции Франции, я категорически запрещаю вам это говорить. Подобные речи приравниваются к государственной измене.

— Значит, вы посадите меня в тюрьму? — я изогнула бровь. — В Тампль? Или сразу в Венсенский замок, поближе к расстрельным рвам?

— Вы под арестом здесь, до личного решения Императора, — отчеканил Фуше, поднимаясь с кресла. — Вам запрещено покидать этот дом. Запрещено писать письма, принимать гостей и вообще как-либо связываться с внешним миром. Гвардейцы у ворот имеют приказ стрелять на поражение при любой попытке побега.

— А мои люди? — я тоже встала, выпрямившись во весь рост. — Настасья, Прасковья, конюхи? Дети моей горничной? Они в чем виновны? Вы заперли их вместе со мной!

— Ваши люди могли что-то слышать от вас, графиня, — Фуше поправил кружевной манжет с равнодушием палача. — А инфекцию, даже словесную, нужно изолировать полностью.

Он подошел к дверям, но на пороге остановился и бросил на меня последний, тяжелый взгляд через плечо.

— Молитесь, мадам. Молитесь изо всех сил, чтобы ваши предсказания об Аустерлице и падении Вены не сбылись. Потому что если Император проиграет — мы все рухнем вместе с ним. А если он победит именно так, как вы описали... он никогда не оставит в живых человека, который знает его мысли лучше, чем он сам.

Дверь за министром полиции мягко закрылась.

Я осталась одна в пустой гостиной. Мои собственные часы начали обратный отсчет. Если в тысяче семьсот девяносто третьем году я бежала от якобинцев, то теперь я сама добровольно заперла себя в золотой клетке. И ключом к этой клетке была история, которую уже невозможно было изменить.

глава шестьдесят шестая

Глава 66. Мемуары в золотой клетке и бургундское капитана Шанталя

После ухода Фуше я не стала терять времени на пустые переживания. Первым делом следовало успокоить свой маленький гарнизон, пока паника не разложила его изнутри.

Я велела Жозефу собрать в большой гостиной всех обитателей особняка — от преданных мне Архипа с Настасьей и заплаканной Прасковьи с детьми до новоиспеченных французских лакеев и поварят. Когда они выстроились вдоль стен, с тревогой поглядывая на зашторенные окна, за которыми маячили синие мундиры гвардейцев, я вышла к ним.

— Слушайте меня внимательно, — мой голос звучал спокойно, уверенно и по-домашнему тепло, без малейшей нотки дрожи. — Наш дом временно изолирован по приказу Императора. Но я призываю вас отбросить страх. Никто из вас ни в чем не виновен. Вы страдают лишь потому, что я имела дерзость попросить Наполеона о мире и предупредить его о гибельности новых войн. Его Величество разгневан моей прямотой, но этот гнев направлен исключительно на меня.

Я обвела взглядом побледневшие лица французской прислуги — тех самых агентов Фуше, которые теперь оказались заперты в одной клетке со своей целью.

— Морить нас голодом никто не собирается, — усмехнулась я. — Мы во Франции, а не в осажденной крепости. Занимайтесь своими обязанностями. Жалованье всем будет выплачиваться исправно и в двойном размере за неудобства.

Слова подействовали. Особняк быстро вошел в новый, своеобразный ритм жизни. Жозеф Фуше действительно не планировал