На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

В эпоху Первой империи это было не просто богатство. Это была колоссальная, титаническая сумма, автоматически вводившая её обладателя в высшую экономическую элиту Франции:

Маршальская рента: Наполеон назначал своим лучшим полководцам — Ланну, Даву или Бертье — щедрые ренты от 20 до 100 тысяч франков в год. Мой неожиданный куш равнялся пяти-десяти годам службы маршала Франции на самом пике славы.

Абсолютная роскошь: Если просто положить эти деньги в Банк Франции под консервативные 5% годовых, чистый доход составил бы 25 000 франков в год. На эти проценты можно было арендовать роскошный дворец в Париже, держать штат из десяти лакеев, выезжать в собственной карете и жить как королевская особа, не затрагивая основной капитал.

Пропасть веков: Обычный парижский ремесленник или каменщик зарабатывал около 700 франков в год. Чтобы накопить полмиллиона, простому рабочему пришлось бы непрерывно трудиться более семи веков.

Армия и провинция: На эти деньги я могла купить огромное родовое шато в провинции с сотнями гектаров виноградников, закупить табун из 1200 отборных боевых коней или целиком содержать, вооружить и кормить целый батальон французской пехоты в течение года!

Я вскочила с кресла, подошла к своему управляющему и, забыв о строгой субординации, искренне рассмеялась:

— Невероятно! Ты гений, дорогой! Просто финансовый бог! — я в восторге всплеснула руками. — Это не моя заслуга, это твой блестящий ум и хватка. Половина твоя, Жозеф. Слышишь? Ровно половина!

Но Жозеф мягко, однако непреклонно отступил на полшага назад. Его спина выпрямилась:

— Нет, мадам. Я лишь ваш управляющий и исполнял свой долг, опираясь на ваши знания. Это исключительно ваши деньги. Что прикажете с ними сделать?

Цена кровавого солнца

Я подошла к окну и отдернула бархатную штору. На улице моросил дождь. Мимо кованых ворот нашего особняка, тяжело опираясь на костыль, прошел солдат в потертом синем мундире. Одна штанина его брюк была аккуратно подколота булавкой чуть ниже колена. Ему было от силы лет двадцать пять.

Восторг от финансовой победы внезапно сменился тяжелым, ледяным ознобом.

Моя память, память человека из XXI века, услужливо нарисовала мне другую картину. Праценские высоты. Студеный декабрьский туман. Разорванная картечью плоть, крики раненых лошадей и стоны десятков тысяч русских, французских и австрийских солдат, умирающих в ледяной моравской грязи.

Пока Париж праздновал, пока биржевые маклеры пили шампанское, а курс бумаг летел вверх, там, под Аустерлицем, лилась реки крови. Эти полмиллиона франков были заработаны на Аустерлицкой бойне. Это были дивиденды чужих смертей и покалеченных жизней.

Я не могла потратить эти деньги на покупку замков, на бриллианты или шелковые наряды. И прятать их по швейцарским сундукам было бы сродни мародерству.

— Жозеф, — мой голос прозвучал тихо, но настолько твердо, что управляющий немедленно подошел ближе. — Мы не станем скупать виноградники и не будем прятать это золото за границей. У этих денег долг перед теми, кто заплатил за них своей кровью.

— Что вы задумали, Анна Николаевна?

— Мы учредим два странноприимных дома. Два приюта для покалеченных солдат.

Я развернулась к столу и оперлась ладонями о столешницу, глядя в глаза Жозефу:

— Императоры помнят героев только в день триумфа. Когда отгремят салюты, а раненые вернутся домой без ног и рук, они окажутся на обочине жизни. Им некуда пойти. Их пенсии ничтожны, а семьи часто разорены. Я хочу, чтобы у них были теплый кров, чистая постель, горячий хлеб и уход до конца их дней.

Я начала быстро диктовать свой план:

Парижский дом инвалидов Воронцовой: «Мы выделим двести пятьдесят тысяч франков здесь, во Франции. Найди через нашего знакомца, капитана Шанталя, большой, крепкий дом с садом в предместье Парижа или чуть за городом. Мы оборудуем там приют для французских ветеранов, искалеченных в этой кампании. Пусть Фуше видит каждый потраченный сунтим! Никто, даже сам Бонапарт, не посмеет обвинить русскую графиню в заговоре, если она на свои миллионы содержит и кормит его собственных солдат, потерявших здоровье за его Империю».

Петербургская богадельня: «Оставшиеся двести пятьдесят тысяч франков мы немедленно переведем через контору Ротшильдов в Россию. Я напишу Амалии Голицыной. Пусть она от моего имени купит дом на окраине Петербурга и откроет точно такой же приют для наших русских солдат, которые сейчас калеками бредут домой из Моравии по заснеженным трактам. Архип поможет подобрать людей для управления, а Амалия проследит, чтобы чиновники не разворовали капитал».

Жозеф смотрел на меня потрясенно. На его строгом лице смялись привычные рамки прагматичного расчета. В его глазах стояло глубочайшее, почти благоговейно-почтительное изумление.

— Вы отдаете это богатство... врагам и своим? — тихо спросил он.

— Для смерти и для милосердия нет врагов и своих, Жозеф, — горечь в моем голосе смешалась с решимостью. — Наполеон льет из трофейных русских и австрийских пушек Вандомскую колонну в свою честь. А мы на дивиденды от его победы построим крыши над головами тех, кого эта колонна раздавила.

Я подвинула к себе чистые листы бумаги и обмакнула перо в чернила.

— Приступай к поиску дома в Париже немедленно, Жозеф. И готовь векселя для отправки в Петербург. В этом мире достаточно полководцев, разрушающих жизни. Пора кому-то начать их собирать по кусочкам.

глава семьдесят первая

Глава 71. Газетные полосы и светский паломничество

Эффект от моего решения превзошел все ожидания — как человеческие, так и политические.

Жозеф, действовавший с энергией генерального штаба, через нашего верного капитана Шанталя в считанные недели приобрел прекрасное, просторное поместье с фруктовым садом в Пасси, чуть западнее Парижа. Бывший монастырский комплекс идеально подошел под наши нужды: светлые дортуары, большая столовая, чистый воздух. Мы закупили добротную мебель, наняли лучших сиделок и лекарей, а первые полтора десятка покалеченных под Ульмом и Аустерлицем французских ветеранов обрели там теплый кров, отменное питание и человеческое достоинство.

Я не искала славы, но в Париже начала 1806 года утаить подобное было невозможно. Да и Жозеф Фуше, безусловно, державший руку на пульсе каждой моей копейки, явно дал свое негласное одобрение на огласку. Ему, как министру полиции, было выгодно показать народам Европы «благородство французского духа», способного оценить даже жест иностранки.

В одно солнечное весеннее утро Жозеф молча положил на мой утренний столик свежие номера «Gazette de France», «Journal des Débats» и официозного «Moniteur Universel».

На первых полосах чернели заголовки:

«БЛАГОРОДСТВО СЕВЕРА: Русская графиня отдает состояние защитникам Франции!»

«Величие души мадам Воронцовой: Дом милосердия в Пасси принимает героев Великой армии!»

Журналисты захлебывались от восторга. Они описывали мой поступок с тем чисто французским патетическим красноречием, которое так любила эпоха ампира. Меня называли «ангелом милосердия»,