На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

устраивать нам пытку голодом: каждое утро к кованым воротам Сен-Жермена исправно подъезжали тележки с провизией. Под строгим надзором гвардейских штыков зеленщик передавал корзины со свежими овощами, молочник оставлял кувшины со сливками и сырами, а пекарь с соседней улицы каждый день доставлял еще горячие, невероятно ароматные багеты и круассаны. Мы жили как на необитаемом острове с первоклассным французским сервисом.

Сама же я заперлась в кабинете графа Воронцова. Окруженная новоприобретенными фолиантами, я погрузилась в написание мемуаров. Мое перо стремительно бегало по бумаге: я записывала свою удивительную двойную жизнь — воспоминания женщины из двадцать первого века, переплетенные с судьбой русской аристократки века восемнадцатого. Я не жалела ни о чем. Я бросила вызов самому Бонапарту, попыталась остановить колесо истории, и теперь, что бы ни случилось дальше, моя совесть была чиста.

Так прошло лето, а в конце августа тысяче восемьсот пятого года атмосфера в Париже неуловимо изменилась. Наполеон свернул свой гигантский Булонский лагерь и бросил Великую армию на восток, навстречу моей «невероятной» австрийской кампании.

Однажды ранним сентябрьским утром Жозеф постучал в мой кабинет с необычно светлым лицом:

— Мадам! Императорская гвардия ушла. Их сняли с постов еще на рассвете.Пришли национальные гвардейцы.

Я подошла к окну. Действительно, грозных ветеранов в медвежих шапках у ворот больше не было — они отправились маршировать к полям Ульма и Аустерлица. На их месте переминались с ноги на ногу совсем другие люди: разновозрастные парижане в синих мундирах Национальной гвардии.

К полудню новый начальник караула — капитан Шанталь — лично явился в особняк, чтобы засвидетельствовать свое почтение.

Это был колоритнейший персонаж. Седоватый хитрован с живыми, умными глазами, типичный парижский буржуа, который пережил все революционные бури благодаря врожденной изворотливости и практической хватке. Войдя в гостиную, он церемонно поклонился, сняв шляпу с трехцветной кокардой.

— Мадам графиня, — начал он с мягкой, извиняющейся интонацией. — Моё имя Жан-Батист Шанталь. Мне поручено надзирать за вашим особняком, и я пришел выразить вам свои глубочайшие сожаления по поводу этих... кхм, временных неудобств. Поверьте, Национальная гвардия состоит из учтивых граждан, а не из казарменных сухарей. Мы не доставим вам лишних хлопот.

Я мгновенно оценила обстановку и включила всё своё светское обаяние. Слово за слово, и выяснилось, что военная форма для месье Шанталя — лишь гражданский долг, а в мирной жизни он являлся преуспевающим оптовым торговцем вином.

— Торговец вином? — я восхищенно всплеснула руками. — Какое невероятное совпадение, капитан! Подвалы моего особняка непозволительно опустели за время ареста. Не могли бы вы как частное лицо помочь мне восполнить этот пробел? Мне требуется первоклассное бургундское.

Глаза седоватого хитрована немедленно загорелись профессиональным огнем. Буржуа мгновенно вытеснил в нем тюремщика.

— Мадам, вы обратились к нужному человеку! — расплылся в улыбке Шанталь. — Мои погреба располагают лучшими урожаями Кот-д’Ор. Я лично прослежу, чтобы к вашему столу доставляли лишь то вино, которого достойна королевская особа.

С этого дня наша изоляция превратилась в приятный светский анекдот. Поставки великолепного, густого и бархатистого бургундского были налажены уже на следующее утро. А сам капитан Шанталь взял за неизменную привычку появляться в моем особняке ровно к обеду — каждый божий день.

Он удобно устраивался за моим обеденным столом, отдавая самое искреннее, восторженное должное кулинарным талантам нашей Настасьи. Простая русская кухарка, освоившая французские продукты, творила чудеса: кулебяки с лососем, сочные жаркие и пирожки приводили старого парижанина в настоящий гастрономический экстаз, который он щедро запивал собственным бургундским.

Размякший от хорошей еды и отличного вина, капитан становился моим главным и бесценным источником информации. Вытирая усы салфеткой, он наклонялся ко мне и пониженным голосом пересказывал все парижские сплетни, биржевые слухи и, главное, новости с восточного фронта.

— Вы представляете, мадам, — шептал он, накладывая себе вторую порцию пирога. — Говорят, Император гонит корпуса через Рейн с какой-то немыслимой скоростью! Австрийцы в полной растерянности...

Я внимательно слушала своего уютного тюремщика, потягивала вино из хрустального бокала и молча ждала. Мой сценарий начал сбываться с пугающей точностью, и с каждым маршем Великой армии приближался день, когда Наполеон вспомнит о русской графине, предсказавшей каждый его шаг.

глава шестьдесят седьмая

Глава 67. Осенние триумфы, тени старого режима и вскрытые письма

Ноябрь тысяче восемьсот пятого года обрушился на Париж затяжными дождями и оглушительным звоном колоколов. Столица Империи ликовала. Слухи о первых грандиозных успехах Великой армии на востоке будоражили улицы, и даже мой добродушный надзиратель, капитан Шанталь, появлялся к обеду возбужденным и гордым за французское оружие.

Однако официальное подтверждение этих слухов привез в мой особняк не болтливый торговец вином.

В один из сырых серых полдней во дворе Сен-Жерменского особняка остановилась черная карета без гербов. Когда Жозеф распахнул двери гостиной, на пороге стоял Жозеф Фуше. Министр полиции был в своем неизменном темно-сером сюртуке, вежлив, холоден и собран.

Заметив, что я отложила книгу и поднялась навстречу, Фуше первым делом учтиво поклонился и проявил галантную заботу:

— Как ваше здоровье, графиня? Надеюсь, сырая парижская осень и вынужденное затворничество не слишком пагубно сказываются на вашем самочувствии?

— Благодарю вас, господин министр, моё здоровье безупречно, — ровно ответила я, указывая ему на кресло у камина. — Благодаря заботам вашего капитана Шанталя в моем доме тепло, а в подвалах достаточно хорошего бургундского, чтобы скрасить скуку ареста.

Прасковья бесшумно подала горячий кофе и немедленно исчезла.

Удивительно, но в этот визит Фуше никуда не спешил. Мы просидели у огня больше часа, ведя неспешную, высокоинтеллектуальную светскую беседу. Мы говорили об искусстве, о театре, но главное — о Франции до революции. Мы вспоминали блестящий, утонченный мир восьмидесятых годов прошлого века, салоны старого режима, изящную словесность и философские споры эпохи Просвещения.

Я смотрела на его тонкие, бледные пальцы, держащие фарфоровую чашку, и внутренне содрогалась.

Я досконально знала биографию этого человека:

Я помнила, что именно этот утонченный собеседник в 1793 году лично голосовал в Конвенте за смертную казнь короля Людовика XVI.

Я знала, что именно он был организатором чудовищного республиканского террора и беспощадного подавления мятежа в Лионе, где связанных людей расстреливали картечью из пушек прямо в вырытых рвах.

Но сегодня негласный этикет нашей встречи запрещал касаться крови. Мы оба филигранно, словно опытные танцоры на краю пропасти, обходили тему тысяче семьсот девяносто третьего года и якобинских казней. Мы говорили о старом мире так, будто он исчез сам по себе, без гильотин и пожаров.

Наконец, Фуше допил кофе, аккуратно поставил чашку на столик и посмотрел мне прямо в глаза. Светская маска спала; передо мной снова сидел хозяин тайной полиции.

— Я приехал не только узнать о вашем здоровье, Анна Николаевна, — его голос шелестел, как сухая листва.