На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

бледным и сосредоточенным. Он не выглядел как человек, покоривший мир; он выглядел как шахматист, который только что выиграл партию, но внезапно осознал, что следующая будет стоить ему всей доски.

-Сир.

-Мадам Воронцова.

Он предложил мне кресло у камина и сам подошел к низкому столику, взял фарфоровый чайник и налил ароматного настоя в чашку.

— Русские любят крепкий чай, не правда ли? — спросил он, протягивая мне дышащий фарфор.

— В России, государь, чай — это не напиток. Это повод для тихой беседы, — ответила я, принимая чашку.

Он усмехнулся и сел напротив. Пляска огня отражалась в его черных, словно обсидиановых, зрачках.

— Мадам, вы доставили мне редкое удовольствие, — начал он, и в его голосе прозвучала опасная бархатная интонация. — Я нашел в Париже человека, который знал мой бюллетень о победе до того, как я его продиктовал.

Я склонила голову в низком поклоне.

— Я искренне желала, чтобы этот бюллетень никогда не понадобился, государь.

Наполеон улыбнулся — тонко, без тепла.

— Побежденные всегда говорят это после битвы. Вы сказали до нее. Поэтому я вас и слушаю. Скажите мне, что теперь делает Александр? Молится? Сердится? Слушает англичан? Или, наконец, думает?

— Россия не забудет этого унижения, сир. У нас память длиннее, чем ваши победные сводки.

— Народы забывают унижения, если им дают выгоду, — отрезал он, подаваясь вперед. — Государи помнят их лишь тогда, если им нечем больше заняться. Вы назвали Вену. Вы назвали Аустерлиц. Назовите мне следующее место.

Я замолчала. В кабинете стало так тихо, что слышалось только дыхание огня. Император ждал, его пальцы нервно постукивали по столу.

— Молчание — плохая дипломатия, мадам, — его голос стал резким. — Оно всегда означает или страх, или измену.

Я подняла на него взгляд.

— Иногда оно означает милосердие, сир.

Он вскинул голову, в глазах вспыхнуло раздражение.

— Милосердие? Ко мне? Вы — единственная, кто осмеливается предлагать мне жалость?

Он долго изучал мое лицо, словно пытаясь разгадать код, который был ему недоступен. Он уже решил — я видела это по его застывшей позе, — что не отпустит меня. Знание, которым я владела, было для него одновременно и ядом, и самым ценным эликсиром.

— Вы останетесь в Париже, — произнес он, и в этих словах прозвучал приговор. — Не как пленница. Как гостья Империи.

— Гостья может уехать, сир, — тихо ответила я, понимая, что эта игра переходит в финал.

— Разумеется, — холодно парировал он. — Когда дороги станут безопасны. А сейчас мир охвачен огнем, который вы так старательно предсказывали. Я навел справки. Ваш покойный муж был посланником в Неаполе,потом в Лондоне. Он имел определенное влияние при дворе Екатерины Второй,и даже здесь,в Версале. Некоторые называли его даже шпионом.Вам удалось ускользнуть из Парижа в 1793 году,хотя вы были под надзором.И....Фуше нашел Лоренцию.

Я молча отпила еще чаю.

-Лоренция-ассистентка авантюриста именовавшего себя графом Калиостро.Она дала показания,что в 1779 году вы предсказали дату смерти и ему и князю Потемкину.С точностью до дня. Я потрясен ,мадам.

-А вот они мне поверили сразу,сир.

Легкая судорога пронеслась по лицу императора.

Он встал, давая понять, что аудиенция закончена. Когда я уходила, он даже не обернулся.

Когда я вышла во двор, Фуше уже ждал меня у кареты. Он не задал ни единого вопроса, но я видела, как он внимательно следит за моей реакцией. Позже, когда я уже была в своем особняке, ко мне прибыл его адъютант. Это был не приказ об аресте, а список новых правил.

Гвардейцы исчезли от ворот, но я знала — теперь слежка будет невидимой. Я стала для Наполеона «слышащей будущее», запертой в его личном пространстве.

Вечером, сидя в кабинете, я открыла ящик стола. Записала подробности разговора.

Он не арестовал меня, потому что боялся признать свой страх. Не отпустил, потому что не мог отказаться от власти над тем, что не понимал.

Я подошла к пустому стеллажу, где скоро должны были появиться новые книги, и коснулась дерева. Я была достаточно близко, чтобы слышать шепот грядущих катастроф, и достаточно крепко заперта, чтобы этот голос не прозвучал без его позволения. Партия продолжалась.Теперь я перестала быть птичкой в клетке,а стала птичкой на веревочке,привязаной за ногу.

глава семидесятая

Глава 70. Дивиденды Аустерлица и приюты для забытых

Февральские недели потекли в странном, обманчиво спокойном ритме. Военные караулы у ворот нашего особняка в Сен-Жермене растворились, сменившись вежливой, тихой, но абсолютно тотальной слежкой агентов Жозефа Фуше. Каждый визитер, каждая доставленная корзина с овощами и каждая строчка в моих письмах теперь фиксировались невидимой полицейской машиной Империи. Наполеон сдержал слово: я стала «гостьей», чья золотая клетка была размером со всю столицу.

Однако в этой удушливой атмосфере тотального контроля мой гарнизон преподнес мне сюрприз, от которого дух захватило бы даже у матерого биржевого спекулянта XXI века.

В одно из ненастных утренних часов Жозеф вошел в мой кабинет, плотно притворив за собой тяжелые дубовые двери. В руках он нес не привычную стопку хозяйственных счетов, а увесистый портфель из тисненой кордовской кожи. На его обычно бесстрастном, строгом лице играла едва заметная тень горделивого удовлетворения.

Он подошел к столу и бережно выложил передо мной аккуратные пачки банковских обязательств, векселей и депозитных расписок Банка Франции.

— Что это, Жозеф? — я с любопытством отложила перо. — Мы решили выкупить весь соседний квартал?

— Это результаты нашей декабрьской операции, мадам, — тихо, понизив голос до шепота, ответил управляющий. — Когда в начале зимы до Парижа докатились первые слухи о наступлении русско-австрийских войск, а в городе началась финансовая паника... вы помните тот день, когда толпы штурмовали банки, требуя размеменять бумажные деньги на золото?

— Разумеется помню. Франк тогда летел в пропасть.

— Именно, — кивнул Жозеф, и в его глазах блеснул холодный огонек идеального финансиста. — Обладая вашей абсолютной уверенностью в том, что кампания закончится грандиозным триумфом Бонапарта именно в первые дни декабря, я позволил себе пойти на рассчитанный риск. Пока весь Париж в ужасе сбрасывал акции, государственные облигации и банковские билеты за бесценок, ожидая краха Империи, я пустил в ход наши венские векселя Ротшильдов. Через надежных подставных поверенных я скупал обесценившиеся бумаги Банка Франции буквально за треть их номинала.

Я затаила дыхание, уже понимая, к чему ведет эта безупречная логика.

— А одиннадцатого декабря, — невозмутимо продолжил Жозеф, — прискакал курьер генерала Савари с бюллетенем о победе при Аустерлице. Паника сменилась эйфорией, курс бумаг мгновенно взлетел к небесам, превысив даже довоенный уровень. Мы закрыли позиции на пике.

Он сделал паузу, слегка поклонился и озвучил итог:

— Вы заработали на панике, Анна Николаевна, полмиллиона франков без малого.

Масштаб имперского богатства

В кабинете повисла