На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

глава семьдесят пятая

Глава 75. Трость Талейрана и анатомия страха

В один из тех теплых июньских вечеров, когда в саду нашего особняка в Сен-Жермене уже густо пахло цветущим жасмином, шумный салон на секунду замер. Гулявший по комнатам гул голосов, звон бокалов и смех за карточными столами словно натолкнулись на невидимую стену.

В дверях Большой гостиной стоял Шарль Морис де Талейран-Перигор — министр иностранных дел Империи, бывший епископ Отёнский, человек, переживший все режимы и предавший всех своих господ с неизменным аристократическим изяществом.

Великий интриган заметно постарел со времен нашей последней встречи перед революцией. Его пудреные волосы окончательно поседели, лицо превратилось в непроницаемую маску усталого скептика, а хромота стала еще заметнее. Он тяжело опирался на высокую трость с набалдашником из слоновой кости, но его глаза — умные, насмешливые, видящие человеческую природу насквозь — остались прежними.

Я немедленно поднялась навстречу. Вопреки своему обычному правилу принимать гостей сидя, я сама пересекла гостиную, чтобы приветствовать его с высочайшим почтением, подобающим не столько его должности, сколько его невероятному, изощренному уму.

— Князь, — я глубоко присела в реверансе. — Мой дом почтен вашим визитом.

— Сколько лет пронеслось, мадам... — голос Талейрана звучал тихо, с той обволакивающей мягкостью, которой он вершил европейскую дипломатию. — Как сон... Целая эпоха, залитая кровью и вином.

Он медленно оглядел гостиную, задержав взгляд на восстановленной лепнине потолка и портрете кисти Давида над камином.

— Кажется, это было вчера, — с легкой, едва уловимой ностальгией произнес он. — Здесь, в этой самой комнате, я, совсем еще молодой и дерзкий аббат, играл в карты с вашим покойным супругом, графом Воронцовым. Я проигрывал ему ливры и впитывал его дипломатическую мудрость. Он был редким человеком, мадам: умел молчать так красноречиво, что собеседники сами выдавали ему все свои тайны.

Я предложила ему руку и провела в тихую нишу эркерного окна, подальше от любопытных глаз маршалов и ушей агентов Фуше. Прасковья бесшумно поставила перед нами два бокала старого, согретого теплом камина коньяка.

Мы долго говорили о прошлом. Талейран мастерски обходил острые углы, вспоминая блестящие приемы Версаля, остроумие философов и ту особую, утраченную сладость жизни, которую, по его собственным словам, знали лишь те, кто жил до тысяча семьсот восемьдесят девятого года.

Но я понимала: главный дипломат Европы никогда не наносит визиты вежливости просто ради ностальгии. Каждый его жест был рассчитанным ходом.

Наконец, сделав маленький глоток коньяка, Талейран поставил бокал на подоконник. Его пальцы мягко погладили полированную слоновую кость трости.

— Мадам, — его тон неуловимо изменился, став серьезным и сосредоточенным. — По праву старого друга вашего мужа я пришел дать вам совет. Призываю вас к предельной, абсолютной осторожности.

Я внимательно посмотрела на его бледное лицо.

— Мой салон ломится от гостей, князь. Мои приюты спасают солдат. Чего мне опасаться?

— Именно этого, — Талейран чуть наклонился ко мне. — Весь Париж очарован вами... и напуган одновременно. Вы стали загадкой, которую невозможно решить. Вы раздаете миллионы с легкостью королевы, вы предсказываете маршалам короны, вы смотрите на нашего венценосного повелителя с состраданием, от которого у него закипает корсиканская кровь. Но запомните истину, которую я усвоил за годы революции: страх не рождает ничего хорошего. Ни в толпе, ни в кабинетах монархов.

— Но я пленница Императора, Шарль, — тихо ответила я, назвав его по имени, как в старые времена. — Я в золотой клетке. Я не могу уехать ни в Петербург, ни в венское поместье. Он закрыл для меня границы.

Талейран усмехнулся — горько и бесконечно цинично.

— В том-то и состоит главная проблема, Анна Николаевна. Вы злите его каждый день фактом своего существования. Вы являетесь живым упреком его всемогуществу. Но расстаться с вами он не может.

Князь переложил обе руки на набалдашник трости и посмотрел мне прямо в глаза:

— Наполеон — раб своей собственной звезды. Он боится отпустить вас, потому что думает, что вместе с вами уйдет часть его удачи, или что вы отдадите свои знания русскому царю Александру. Но держать рядом пророка, который знает дату твоей смерти и падения твоей империи — это пытка для самолюбия. Сейчас он терпит, потому что побеждает. Но при первой же серьезной неудаче, при первом же сбое в его гигантской машине, этот страх перерастет в ярость. И тогда ни газеты, ни любовь генералов вас не защитят.

Он медленно поднялся, опираясь на трость, и поклонился мне.

— Берегите себя, мадам Воронцова. Не предсказывайте слишком много. Иногда лучшая дипломатия — это притвориться слепым.

Я смотрела вслед прихрамывающему министру иностранных дел, медленно идущему сквозь толпу моих гостей. Талейран был прав. Я выстроила вокруг себя блестящую защиту, но Наполеон оставался хищником. И вопрос был лишь в том, когда именно эта золотая клетка станет для меня слишком тесной.

глава семьдесят шестая

Глава 76. Домашнее платье и рыночные сплетни

После визита старого лиса Талейрана мне физически требовалось заземлиться. Роскошь моего салона, тонкие политические намеки, напыщенные маршалы и постоянное ощущение невидимого прицела Жозефа Фуше вытягивали из меня все силы. Мой разум человека из другого века устал просчитывать исторические ходы. Мне хотелось самого простого, осязаемого дела.

На следующее утро я решительно отказалась от шелковых нарядов, тугих корсетов и пудры. Я облачилась в простое, свободное домашнее платье из мягкой серой шерсти, повязала поверх него широкий белый фартук и спустилась в святая святых нашего особняка — на кухню.

Здесь царили жар от растопленной печи, густые ароматы мясного бульона, свежей выпечки и пучков сушеных трав, свисающих с потолочных балок. Настасья, священнодействующая у плиты, при виде меня в таком виде всплеснула руками, но я лишь мягко отодвинула ее в сторону.

Взяв тяжелый, отлично наточенный нож, я придвинула к себе деревянную доску и гору вымытых корнеплодов.

Стук ножа по дереву действовал на меня как лучшая медитация. Морковь, лук, сельдерей — я резала овощи ровными, аккуратными кубиками, наслаждаясь забытым чувством простой физической работы. Здесь не нужно было предсказывать падение империй или распад династий. Здесь нужно было просто вовремя снять пену с бульона.

В этот момент дверь с черного хода распахнулась, и на кухню ввалилась Прасковья. Она только что вернулась с рынка Лез-Аль — «Чрева Парижа», куда ходила вместе с кухарёнком за свежей провизией. Тяжело дыша, она опустилась на грубый деревянный стул у стола, развязала тесемки чепца и вытерла разрумянившееся лицо.

— Ох, барыня... — выдохнула она, глядя, как ловко я шинкую зелень. — Ну где это видано, чтобы графиня с ножом у печи стояла! Если бы ваши вчерашние гости-генералы увидели, в обморок бы