На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

Улыбка Императора была страшной — холодной и безжалостной.

— Если вы откажетесь, графиня, я прикажу закрыть ваш Дом и вышвырнуть ваших слуг и вашего секретаря на улицу.Вы будете одна в большом доме.На хлебе и воде.... Я знаю, куда бить, чтобы вам было больно. А если вы солжете мне, и ваши предсказания не совпадут с реальностью... что ж, в Венсенском замке много пустых камер.

Он подошел к дверям и взялся за бронзовую ручку.

— Ваша игра в светскую львицу окончена, Анна. С сегодняшнего дня вы — мой личный оракул. И вы будете работать на Империю. Савари отвезет вас домой. Жду первые рукописи через неделю.

Двери распахнулись, и Император Франции покинул зал, оставив меня наедине с пыльным воздухом и осознанием того, что я загнала сама себя в ловушку, из которой не было выхода. Это он так думал, глупец! На самом деле император только что надел на себя ошейник и поводок от него отдал мне прямо в руки. Теперь я могла манипулировать императором Франции как мне было бы угодно.

глава восемьдесят первая

Глава 81. Идеальная наживка и шампанское для пророка

Обратный путь в Сен-Жерменское предместье прошел в абсолютном молчании. Генерал Савари сидел напротив, изредка бросая на меня взгляды, полные невольного, почти виноватого сочувствия. Я же, откинувшись на подушки кареты, мастерски играла роль сломленной женщины. Мои плечи безвольно опустились, глаза смотрели в одну точку невидящим, потухшим взором, а пальцы нервно комкали бахрому кашемировой шали.

Когда карета остановилась во дворе моего особняка, я вышла, тяжело опираясь на руку генерала, словно внезапно постарела на десять лет. Савари откланялся. Агенты Фуше, чье незримое присутствие теперь ощущалось в каждом кусте жасмина и за каждым углом, могли быть довольны: они видели поверженную, раздавленную императорским гневом Кассандру.

Я вошла в холл, не поднимая глаз, и медленно побрела к лестнице.

— Мадам? — встревоженно шагнул ко мне Жозеф. Его лицо вытянулось от беспокойства.

Я лишь слабо махнула рукой и прошептала убитым, дрожащим голосом: — В мой кабинет, Жозеф. Немедленно.

Едва тяжелые дубовые двери кабинета закрылись за нами, отсекая коридор, моя сгорбленная спина мгновенно выпрямилась. Маска вселенской скорби слетела с лица, уступив место холодной, сосредоточенной энергии.

Жозеф замер, удивленно моргнув. Я приложила палец к губам, призывая его к абсолютному молчанию — с этого дня у стен моего дома появились уши.

Подойдя к секретеру, я взяла чистый лист бумаги и графитовый карандаш. Не произнося ни звука, я крупно, с нажимом вывела всего два слова и повернула лист к своему управляющему.

«НА КРЮЧКЕ».

Жозеф прочитал. На секунду в его глазах мелькнуло непонимание, но острый ум блестящего финансиста и интригана мгновенно сложил пазл. Наполеон не просто не убил меня и не сослал в тюрьму. Он поверил. Он заглотил наживку целиком, вместе с леской и поплавком. Желая контролировать будущее, великий Бонапарт сам отдал свой разум в руки того, кто это будущее ему напишет.

Строгое лицо Жозефа вдруг преобразилось. Уголки его губ дрогнули и поползли вверх, превращаясь в широкую, искреннюю улыбку победителя. Он взял из моих рук лист бумаги, поднес его к пламени горящей на столе свечи и дождался, пока огонь не слизнет последние буквы. Пепел бесшумно осыпался на серебряный поднос.

Я откинулась в кресле и наконец позволила себе заговорить — тихо, спокойным и властным тоном:

— Прикажи Настасье подавать ужин, Жозеф. И принеси из погреба бутылку нашего лучшего шампанского. Сегодня мы празднуем.

Управляющий отвесил безупречный, глубокий поклон и бесшумно вышел из кабинета.

Утро следующего дня выдалось солнечным и ясным. Париж за окнами золотой клетки продолжал жить своей суетливой жизнью, не подозревая, какие тектонические сдвиги произошли вчера в заброшенном особняке.

Я проснулась рано, выпила чашку крепкого кофе и заперлась в кабинете.

Отодвинув в сторону хозяйственные книги, я достала из тайника нижнего ящика стола свои личные записи — те самые мемуары, которые начала писать еще в Тамбове. Моя память человека из двадцать первого века хранила колоссальный объем информации, но теперь мне предстояло ювелирно структурировать ее.

Я взяла стопку роскошной, плотной императорской бумаги, которую Наполеон велел мне извести, обмакнула перо в чернила и начала писать свой первый официальный «отчет».

Моя рука двигалась по бумаге легко и уверенно. Я писала ему о грядущей Прусской кампании. О Йене и Ауэрштедте. О том, как после разгрома пруссаков русская армия придет на помощь своим союзникам, и как они сойдутся в кровавой мясорубке при Прейсиш-Эйлау. Я расписывала грязь и снег той зимы, неуверенность маршалов и упрямство генерала Беннигсена. А затем — триумф Фридланда, который приведет к Тильзитскому миру.

Я писала, и легкая, торжествующая улыбка не покидала моего лица.

Бонапарт думал, что сделал меня своей рабыней, своим личным оракулом. Он не понимал главного: тот, кто владеет информацией, владеет миром. Отныне я буду дозировать это знание. Я буду кормить его гениальность и его гордыню, мягко подталкивая его именно к тем решениям, которые история уже зафиксировала и которые я ему укажу..

Наполеон Бонапарт сам передал мне ключи от своего разума. И теперь я собиралась сыграть на его амбициях самую виртуозную симфонию девятнадцатого века.

Глава восемьдесят вторая

Глава 82. Эпидемия совести и общество графоманов

Сен-Жерменский особняк снова погрузился в осадное положение. Гвардейские медвежьи шапки и примкнутые штыки вновь замелькали за кованой решеткой ворот. Приказ Наполеона выполнялся с неукоснительной строгостью: никого не впускать, никого не выпускать. Мы оказались отрезаны от мира плотным кольцом императорской паранойи.

Впрочем, меня это ничуть не тяготило. Сидя в своем тихом кабинете, я методично и с огромным внутренним наслаждением переносила на бумагу судьбы Европы. Перо скрипело, выводя названия будущих полей сражений, пока я плела историческую паутину для великого корсиканца.

Идиллию разрушил внезапный, почти театральный шум за дверью. Створки распахнулись, и в кабинет буквально ввалилась Прасковья.

Она бросилась прямо ко мне, с размаху рухнула на колени и заголосила так, словно ее уже тащили на эшафот: — Барыня! Матушка Анна Николаевна! Прости меня, дуру грешную! Не вели казнить, вели слово молвить!

Я отложила перо, стараясь не капнуть чернилами на «Прусскую кампанию». — Встань, Прасковья. Что случилось? За суп пересоленный так не убиваются. — Меня шпионить заставили за тобой! — зарыдала экономка, размазывая слезы по пухлому лицу. — Ироды окаянные! Полиция! Схватили на рынке, в подвал отвели, грозились в тюрьму сгноить, если не буду каждый твой шаг докладывать!

Не успела она закончить свои причитания, как в дверях, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, появился Антуан — наш старший конюх. В руках он нервно теребил помятый картуз. — Мадам... — хрипло начал он, опуская глаза в пол. — Прасковья правду говорит. Ко мне