На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

Вы держите Бонапарта на коротком поводке его собственного любопытства. Но помните: венецианские гондольеры не только кричат из-за мелкой монеты. Иногда, темной ночью, они топят слишком беспокойных пассажиров в каналах.

— Я умею плавать, месье министр, — холодно отозвалась я. — А теперь забирайте бумаги. Его Величество, должно быть, заждался.

глава восемьдесят четвертая

лава 84. Письмо мадам Рошмон и чудесный бисквит

Когда экипаж министра полиции покинул двор, унося с собой папку с пророчествами и запах дорогих сигар, особняк снова погрузился в свою привычную, напряженную тишину осажденной крепости. Я вернулась в кабинет, чувствуя легкую усталость после словесной дуэли с Фуше.

Через несколько минут дверь неслышно отворилась. Вошел Жозеф.

Убедившись, что в коридоре никого нет, он плотно притворил за собой створки и подошел к моему столу. Его лицо было привычно непроницаемым, но в глазах читалась крайняя степень сосредоточенности. Не произнося ни слова, он достал из-за обшлага сюртука небольшой конверт и положил его передо мной.

Я бросила взгляд на изящный, летящий женский почерк. Письмо было от Анабель — бывшей возлюбленной Жозефа, которая, выгодно выйдя замуж, теперь носила респектабельную фамилию Рошмон.

Я сломала печать и быстро пробежала глазами по строчкам. Текст дышал искренним испугом и сентиментальной тревогой. Мадам Рошмон писала, что весь Париж судачит о моем внезапном заточении и гневе Императора. Она клялась, что до сих пор с нежностью вспоминает доброту Жозефа, ужасно переживает за нашу судьбу и, если мы решимся, готова задействовать все связи своего нового мужа, чтобы организовать нам тайный побег из Франции.

Письмо было трогательным. Слишком трогательным для Парижа тысяче восемьсот шестого года.

Я подняла глаза на своего управляющего. Он стоял неподвижно, ожидая моей реакции. Мы оба прекрасно понимали, что в доме, оцепленном двойным кольцом тайной полиции, где каждое яблоко в корзине кухарки проверяется агентами Фуше, доставка такого письма — это либо чудо, либо грандиозная провокация.

Я придвинула к себе чистый лист бумаги, взяла графитовый карандаш и, памятуя о невидимых «ушах» в стенах нашего дома, крупно написала одно-единственное слово:

«Ловушка?»

Я повернула лист к Жозефу. Он внимательно посмотрел на написанное и медленно, неопределенно пожал плечами. Его лицо выражало сомнение. Анабель могла действовать из лучших побуждений, проявив женскую экзальтированность, но с такой же вероятностью письмо могло быть продиктовано в кабинетах префектуры, чтобы проверить нашу покорность и спровоцировать на попытку побега.

Я не стала рисковать.

Встав из-за стола, я подошла к камину, где еще тлели угли. Я бросила надихающее духами письмо мадам Рошмон на раскаленные поленья и смотрела, как бумага чернеет, скручивается и рассыпается серым пеплом. Попытка бежать сейчас, когда Наполеон только заглотил наживку моих «исторических отчетов», означала бы потерю контроля над ситуацией.

Вернувшись к столу, я снова взяла карандаш и быстро написала на листе под вопросом:

«Подождем».

Жозеф прочитал, согласно кивнул и тоже бросил лист с нашей безмолвной перепиской в камин. Когда от улик не осталось и следа, он выпрямился, вернув себе безупречную осанку идеального слуги, и заговорил вслух — громко и ровно, чтобы его голос долетел до дверей:

— Я прикажу подать чай, как обычно, Анна Николаевна? Время близится к пяти.

— Да, дорогой мой, распорядись, пожалуйста, — так же громко и совершенно буднично ответила я, возвращаясь в кресло. — И пусть Настасья непременно подаст к чаю тот чудесный ванильный бисквит. После всех этих государственных забот мне просто необходимо что-нибудь сладкое.

глава восемьдесят пятая

Глава 85. Секрет старой бочки и тьма парижских катакомб

Спустя два дня мы с Жозефом спустились в винный погреб. Официальным предлогом была инвентаризация и проверка запасов старого бордо. У тяжелой дубовой двери, ведущей на каменную лестницу, непринужденно, но бдительно встал Володя, старший сын Архипа. Ни один агент Фуше не смог бы проскользнуть мимо его широких крестьянских плеч незамеченным.

В погребе пахло сыростью, благородной плесенью и вековой пылью. Свет единственного фонаря в руках Жозефа выхватывал из темноты длинные ряды покоящихся бутылок.

— Странно с этим письмом, — негромко произнесла я, делая вид, что внимательно изучаю потускневшую этикетку. — Анабель же писала тебе когда-то, что вышла замуж за британского офицера. Откуда взялась эта респектабельная фамилия Рошмон?

Жозеф чуть заметно улыбнулся. Свет фонаря, падающий снизу, придавал его обычно невозмутимому лицу слегка театральный вид.

— Она солгала, мадам. В Париже Анабель сейчас — весьма успешная и модная модистка. А месье Рошмон — полковник гвардии и ее законный супруг.

Я обернулась, изогнув бровь.

— И когда ты об этом узнал?

— Когда мы только приехали в Париж.

— И молчал? — я усмехнулась, качнув головой. Эта черта характера моего управляющего не переставала меня удивлять.

— Я считал, что это не то обстоятельство, которым следовало вас беспокоить, Анна Николаевна. Это были дела минувших дней.

Я лишь хмыкнула и, оставив стеллажи с вином, уверенно направилась в самый дальний, темный угол подвала. Там, в глубокой нише, густо оплетенная плотной паутиной, стояла огромная дубовая бочка.

— Ты знаешь, дорогой, почему она пустая? — спросила я, проводя рукой по пыльным, шершавым доскам.

— Видимо, слишком старая и рассохлась? — логично предположил Жозеф, поднимая фонарь повыше, чтобы осветить угол.

Вместо ответа я нащупала сбоку массивный, позеленевший от времени бронзовый кран. Навалившись на него всем весом, я с усилием повернула механизм.

Раздался глухой, тяжелый щелчок, затем скрежет скрытых противовесов. Участок кирпичной стены прямо за бочкой дрогнул и медленно, с легким каменным крошевом, отъехал в сторону, открывая черный, дышащий могильным холодом проход. Он был настолько узким, что взрослому мужчине пришлось бы протискиваться в него боком.

Жозеф замер. Его знаменитая выдержка на мгновение дала трещину — он смотрел на открывшийся тайник расширенными глазами.

— Василий Петрович показал мне его в далеком тысяча семьсот семьдесят восьмом году, — тихо сказала я, глядя в бездну за стеной. — Старые секреты старого посольского дома.

Глаза управляющего вспыхнули азартным огнем.

— Вы можете бежать, мадам! Прямо сейчас, пока гвардия стережет парадные ворота!

— Куда и как, Жозеф? — я посмотрела на него с холодной иронией. — У нас нет ни подорожных, ни лошадей. Бежать, чтобы меня перехватили у первой же заставы? Чтобы меня, как воровку, под конвоем жандармов отвезли в тюрьму Тампль? Нет, я не доставлю Бонапарту и Фуше такого удовольствия. Я покину этот дом только через парадную дверь.

— Куда ведет этот проход? — Жозеф шагнул ближе к проему, вглядываясь в кромешный мрак.

— В катакомбы Парижа. Эта сеть тянется под всем городом на многие льё.

Управляющий задумался лишь на секунду. Его лицо снова приняло выражение идеального, расчетливого оперативника.

— Тогда позвольте мне выйти, мадам. Я пройду катакомбами и встречусь с Анабель. Нам необходимо знать наверняка: ее письмо — это искренний