На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

— Генералам полезно иногда падать в обморок, Прасковья, — усмехнулась я, не отрываясь от работы. — Освежает кровь. Рассказывай лучше, чем сегодня дышит рынок. Ты же знаешь, там новости правдивее, чем в правительственном вестнике.

Прасковья хитро прищурилась. Став моей экономкой, она быстро освоилась в Париже, прекрасно понимала французский язык простолюдинов и обожала собирать городские слухи.

— Ох, Анна Николаевна, гудит рынок, как растревоженный улей! — она подалась вперед, понизив голос, словно боясь, что агенты Фуше прячутся даже в мешках с мукой. — Сплетен столько, что в корзину не влезут.

Она начала загибать пальцы, с удовольствием выкладывая свои трофеи:

Новость первая — дворцовая. Торговки зеленью, что поставляют укроп на императорскую кухню, клянутся здоровьем своих детей, что во дворце скандал на скандале. Говорят, Бонапарт кричит на своих братьев так, что стекла дрожат. А Императрица Жозефина всё чаще выходит к завтраку с заплаканными глазами. Бабы ее жалеют, говорят — добрая она женщина, только вот Бог ребеночка не дает, а корсиканская родня Императора ее со свету сживает.

Новость вторая — полицейская. В мясных рядах сегодня утром арестовали двух лавочников. Никто толком не знает за что, но шепчутся, что они слишком громко ругали новые налоги на вино. Люди напуганы. Говорят, у министра полиции Фуше теперь уши не только в стенах, но и в булыжниках на мостовой.

Новость третья — неаполитанская. Солдаты, что шатаются по кабакам у рынка, болтают, будто маршал Мюрат скоро уедет на юг. Мол, шьет себе такие золотые камзолы, каких и у французских королей отродясь не было.

Я чуть замедлила движения ножа. Значит, Мюрат уже начал готовиться к короне, не в силах сдержать своего павлиньего тщеславия. Мое предсказание придало ему уверенности.

— А о нас что говорят, Прасковья? — я смахнула нарезанный лук в глубокую миску. — Обитатели Сен-Жермена рынку интересны?

Прасковья вдруг перестала улыбаться. Ее светлые глаза наполнились невероятной, почти щенячьей преданностью и гордостью.

— О вас, барыня, не просто говорят. За вас молятся, — тихо и серьезно ответила она. — Я сегодня у рыбного ряда стояла, торговалась за карпов для Настасьи. Так старая торговка, как узнала, из чьего я дома, мне этих карпов даром отдала.

— Даром? В Париже? — я удивленно изогнула бровь.

— Даром, — кивнула Прасковья. — Говорит, ее племянник под Ульмом ногу потерял. А теперь он в вашем приюте в Пасси живет, в чистоте и сытости. Она просила вам в ноги поклониться. Простой народ вас «Святой Русской» прозвал, Анна Николаевна. Говорят, вы одна солдатское горе видите, пока Бонапарт себе новые арки строит.

Я отложила нож и вытерла руки о фартук. В горле внезапно встал комок. Вся эта политическая игра, холодные расчеты, манипуляции с будущим и миллионные состояния — всё это отступало перед бесплатными карпами от старой парижской торговки.

— Спасибо, Прасковья, — я тепло улыбнулась ей. — Это лучшие новости, которые я слышала за последние месяцы.

— Барыня, лук-то на сковороду пора! — встряла Настасья, прерывая сентиментальный момент своим деловитым кухарским басом.

Я рассмеялась, подхватила миску с луком и отправила его в шипящее на огромной чугунной сковороде масло. На кухне было тепло, безопасно и пахло домом. Здесь, среди своих людей, я черпала силы для того, чтобы завтра снова надеть шелка, нацепить светскую улыбку и выйти навстречу Империи.

глава семьдесят седьмая

Глава 77. «Альфонсина», литературные сплетни и страхи Бонапарта

Один из летних вечеров в моем Сен-Жерменском салоне я решила посвятить изящной словесности. Политика и биржевые сводки утомляли, маршальские амбиции начинали приедаться, и мне отчаянно хотелось наполнить дом звуками безупречного французского языка и умными женскими беседами.

В тысяче восемьсот шестом году литературный Париж буквально сходил с ума по одной книге. Это был роман «Альфонсина, или Материнская любовь» ( Alphonsine ou l'amour maternel ). Книга мгновенно стала абсолютным бестселлером, ее обсуждали в каждом будуаре, ею зачитывались до слез, а издатели уже спешно готовили переводы на немецкий и русский языки.

Автором этого триумфа была Стефани-Фелисите, графиня де Жанлис. Дама удивительной судьбы, пережившая революцию, бывшая гувернантка детей герцога Орлеанского и блестящая писательница, обласканная пенсией самого Наполеона. Я отправила ей самое почтительное приглашение, и мадам де Жанлис любезно согласилась почтить мой салон своим присутствием.

Несмотря на свои шестьдесят лет, писательница сохранила живой, проницательный ум, прямую осанку и то неповторимое изящество манер, которое выдавало в ней аристократку старого режима.

Мы уютно устроились в моем малом будуаре, оставив шумную толпу гостей в Большой гостиной. Прасковья подала нам чай с легкими миндальными пирожными.

— Вы оказали мне огромную честь своим визитом, графиня, — я протянула ей только что купленный, пахнущий свежей типографской краской томик ее нового романа и серебряное перо. — Я буду бесконечно счастлива, если вы оставите автограф для моей библиотеки.

Мадам де Жанлис тепло улыбнулась. Ее рука с изящным кружевным манжетом привычно и быстро вывела на титульном листе изящное посвящение: «Моей спасительнице душ и тел солдатских, мадам Воронцовой, с восхищением. Стефани де Жанлис».

— Вы льстите мне, Анна Николаевна, — произнесла она, откладывая перо и беря чашку с чаем. — В Париже только и разговоров, что о вашем приюте в Пасси и вашей невероятной интуиции. В сравнении с вашими делами, мои романы — лишь сентиментальные сказки.

Мы мило разболтались. Беседа двух умных женщин, переживших крушение старого мира, быстро перетекла от светских любезностей к самым горячим и пикантным литературным сплетням. Естественно, мы не могли обойти вниманием главную соперницу всех пишущих женщин Европы — блистательную и скандальную мадам де Сталь.

Жермена де Сталь, дочь бывшего министра финансов Неккера, была слишком свободолюбива, слишком умна и слишком громко критиковала тиранию. За это Наполеон безжалостно изгнал ее из Парижа.

— Говорят, бедняжка Жермена сейчас путешествует по Италии, — с легкой, чисто женской ироничной ноткой произнесла мадам де Жанлис. — И активно работает над новым романом. Уверена, он будет называться как-нибудь патетично. Что-нибудь вроде «Коринна, или Италия». Она не умеет писать без размаха.

— Император слишком суров к ней, — осторожно заметила я, помешивая чай ложечкой. — Изгнать женщину только за то, что у нее острый язык и собственный политический салон... Не слишком ли это мелко для покорителя Европы?

Мадам де Жанлис отставила чашку, воровато оглянулась на плотно закрытые двери будуара и чуть подалась ко мне. Ироничная улыбка исчезла с ее лица, уступив место глубокому, трезвому пониманию мужской психологии Бонапарта.

— Император, как патриархальный итальянец, боится женщин решительных и самостоятельных, — тихо, почти шепотом произнесла писательница. — Его идеальная женщина — это покорная Жозефина, тратящая миллионы на платья, или глупенькая актриса, ждущая