На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

— Как вы можете такое говорить, мадам! — возмущенно воскликнул он, выпрямляясь во весь рост и инстинктивно хватаясь за эфес шпаги. — Я генерал Империи, а не тюремный жандарм! Мне поручено лишь обеспечить вашу безопасность и сопроводить на аудиенцию.

Его реакция была слишком искренней для лжи. Я чуть расслабила плечи.

— Простите меня, генерал, — я мягко, примирительно склонила голову. — Я на нервах эти дни. Неопределенность утомляет больше, чем открытая угроза.

Савари тяжело выдохнул. Его суровая выправка чуть смягчилась, уступив место невольному, почти человеческому сочувствию.

— Весь Париж шепчется о вашем пророчестве в салоне, Анна Николаевна. Вы ввергли столицу в настоящий шок. Люди пересказывают ваши слова шепотом и не знают, чего бояться больше — неминуемой войны или гнева Его Величества.

Я печально усмехнулась, направляясь к выходу.

— Кассандре тоже никто не верил, генерал. Иначе бы Троя стояла и поныне.

Мы вышли во двор и сели в неприметную глухую карету без гербов. Окна были плотно задернуты шторками, но по стуку колес и коротким поворотам я поняла, что мы даже не покинули пределов предместья Сен-Жермен. Вскоре экипаж нырнул в глубокую арку одного из старинных аристократических особняков, давно конфискованных Республикой. Двор зарос травой, а фасад казался безжизненным, но у дверей стояли часовые.

Савари провел меня по гулким, пыльным коридорам на второй этаж, молча открыл тяжелую двустворчатую дверь и остался снаружи.

Я шагнула в просторный зал.

Наполеон встретил меня стоя. Он не ходил по комнате, не нервничал и не кричал, как в нашу прошлую встречу. Он застыл посреди комнаты, как изваяние.

На нем был не парадный императорский наряд и не гражданский сюртук. Он был облачен в строгий зеленый мундир полковника конных егерей Императорской гвардии с красными отворотами — свой любимый походный мундир, который он надевал только тогда, когда в воздухе пахло кровью и порохом большой кампании.

В пустом зале не было ни секретарей, ни карт. Лишь он и я.

Я заглянула в его глаза и почувствовала холодок. Исчезла неуверенность, исчезло раздражение сбитого с толку монарха. На лице Наполеона Бонапарта застыла мрачная, железобетонная решимость человека, который принял окончательное решение и больше не собирался играть со мной в светские игры.

глава восьмидесятая

Глава 80. План кампании и приговор для Кассандры

Двери за моей спиной глухо закрылись, отрезав нас от Савари и внешнего мира. Тишина в заброшенном зале давила на барабанные перепонки. Сквозь пыльные, немытые окна пробивались косые лучи солнца, высвечивая танцующие пылинки между мной и Императором.

Наполеон молчал долго. Он изучал меня тяжелым, немигающим взглядом хищника, который наконец-то загнал свою жертву в угол и теперь решает, с какой стороны нанести смертельный укус. Его любимый походный мундир конных егерей сидел на нем безупречно, а заложенная за спину рука выдавала крайнюю степень внутреннего напряжения.

— Континентальная блокада... — его голос прозвучал тихо, почти зловеще, без малейшей нотки прежней истерики. — Отрезать Англию от Европы. Объявить об этом в Берлине.

Он сделал медленный шаг ко мне. Его сапоги гулко стукнули по рассохшемуся паркету.

— Знаете ли вы, мадам Воронцова, в чем заключается самая чудовищная деталь вашего салонного выступления? — спросил он, останавливаясь в трех шагах от меня.

— Просветите меня, сир.

— В том, — Бонапарт чеканил каждое слово, — что я сам впервые сформулировал эту мысль лишь три дня назад. Глубокой ночью. В полном одиночестве, в этом самом мундире, склонившись над картами Европы. Ни Талейран, ни Фуше, ни даже мой брат Жозеф не слышали от меня ни единого слова о блокаде английских портов. А король Пруссии Фридрих Вильгельм буквально вчера прислал мне самые теплые заверения в своей вечной дружбе и нейтралитете.

Он резко подался вперед, и его черные корсиканские глаза сверкнули пугающим, первобытным огнем.

— Кто вы такая?! — выдохнул он. В его голосе не было ярости, только холодный, расчетливый ужас перед необъяснимым. — Ведьма? Демон в шелковом платье? Или вы читаете мои мысли прямо из моей головы?

Я смотрела на него, понимая, что шутки закончились. Моя попытка разворошить муравейник привела к тому, что я разбудила дракона.

— Я не читаю ваши мысли, государь, — ровно ответила я, выдерживая его взгляд. — Я читаю книгу Истории. А в ней написано, что теплые заверения Пруссии — это ложь. В сентябре королева Луиза и берлинская «партия войны» заставят Фридриха Вильгельма выдвинуть вам невыполнимый ультиматум. И вы наденете этот самый мундир, сядете на коня и раздавите хваленую прусскую армию.

— Где? — коротко, по-военному бросил Наполеон.

— Йена и Ауэрштедт, — я назвала два роковых имени, которым суждено было прогреметь только в октябре. — В один и тот же день. Вы разобьете их главные силы, а маршал Даву уничтожит корпус герцога Брауншвейгского. А через две недели вы триумфально въедете в Берлин. И именно там подпишете декрет о блокаде.

Бонапарт закрыл глаза. Его грудь тяжело вздымалась. Он стоял так несколько долгих секунд, впитывая в себя эти невероятные, но такие желанные для его амбиций подробности. Когда он снова открыл глаза, в них была только ледяная сталь диктатора.

— Я принял решение, мадам, — произнес он тоном, не терпящим возражений. — Вы слишком опасны, чтобы позволить вам болтать в парижских салонах, ввергая в панику моих дипломатов. Но вы слишком ценны, чтобы отдать приказ расстрелять вас во рву Венсенского замка.

Он заложил обе руки за спину и начал говорить, вынося мне приговор:

— С этой минуты ваш салон закрыт. Навсегда. Никаких приемов, никаких карточных игр, никаких визитов маршалов и писателей. Ваш дом в Сен-Жермене оцепляется двойным кольцом тайной полиции. Вы не имеете права покидать его пределы ни под каким предлогом. Ваш управляющий, этот пронырливый Жозеф, и вся ваша прислуга переходят на казарменное положение вместе с вами. Попытка передать хотя бы строчку на улицу — и ваш русский лакей отправится на гильотину.

Я молчала. Золотая клетка захлопнулась, и на этот раз Бонапарт повесил на нее пудовый замок.

— Но это еще не всё, — Наполеон подошел к небольшому столику, на котором лежала толстая стопка чистой бумаги и стопять свежеочиненных перьев, и хлопнул по ней ладонью. — Если вы утверждаете, что читаете книгу Истории, мадам, то вы напишете ее для меня.

Он повернулся и пронзил меня взглядом:

— Вы сядете в своем кабинете и напишете для меня всё. Год за годом. Каждую мою кампанию, каждое сражение, каждый союз и каждое предательство на десять лет вперед. Вы напишете мне, как поведет себя Александр, что предпримет Австрия и где высадится Англия.

— А если я откажусь, сир? — тихо спросила я. — Или если