На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

Я посмотрела на зияющий провал в стене. План был рискованным, но сидеть в абсолютном неведении, дожидаясь, пока Фуше сделает следующий ход, было еще хуже.

Я пожала плечами.

— Попробуй, — коротко произнесла я. — Но будь осторожен. Если Фуше узнает, что в моей клетке есть выход под землю, нас не спасет ни одно пророчество.

глава восемьдесят шестая

Глава 86. Запах подземелий и тайна Талейрана

Утро началось еще до рассвета с осторожного, но настойчивого стука в дверь моей спальни. — Барыня, — раздался приглушенный бас Владимира. — Вернулся.

Я накинула теплую шаль поверх ночной сорочки и быстро спустилась в малую библиотеку, где мы обычно проводили наши тайные советы. Володя уже вовсю разжигал камин, прогоняя утреннюю стылость. В кресле, тяжело опираясь на подлокотники и вытянув ноги, сидел Жозеф.

От моего всегда безупречного, элегантного управляющего не осталось и следа. Его дорогой темный сюртук был густо покрыт слоем белесой известняковой пыли, полы отяжелели от влажной серой глины, а сапоги облепляла зловонная бурая жижа. Мой пушистый кот Базиль, мирно дремавший на ковре у очага, при появлении гостя приоткрыл один желтый глаз, повел носом, брезгливо чихнул и, нервно дернув хвостом, предпочел спешно убраться в коридор подальше от этого амбре.

— Прошу простить за вонь, Анна Николаевна, — виновато, но с нескрываемым, лихорадочным блеском в глазах произнес Жозеф, безуспешно пытаясь отчистить рукав от налипшей паутины. — Подземелья и парижская канализация — вещи неразделимые. Логистика этого маршрута оказалась... весьма суровой.

Он устало улыбнулся, и на его измазанном, осунувшемся лице эта улыбка смотрелась почти пугающе.

— Ты жив, и это главное, — я налила ему бокал коньяка и вложила прямо в грязные руки. — Пей. И рассказывай.

Жозеф осушил бокал одним глотком, прикрыл глаза, переводя дух, и заговорил: — Я нашел Анабель. Прошел под всем городом, ориентируясь по старым меткам контрабандистов, и выбрался через подвал часовни неподалеку от ее дома. Представляете, мадам! Ее муж, месье Рошмон, полковник гвардии... это же наш Франсуа!

— Франсуа?! — я замерла, недоверчиво глядя на управляющего. Память мгновенно, как на гравюре, подкинула мне картинку из прошлого. Жаркое неаполитанское солнце, двор нашей виллы и молодой, бледный от потери крови французский офицер, которого мы выхаживали после стычки с местными бандитами. — Тот самый раненый офицер, которого Архип, пока менял ему повязки, учил ругаться по-русски?!

— Именно он, мадам! — Жозеф не выдержал и тихо, хрипло рассмеялся. — Полковник Рошмон был невероятно рад весточке. Говорит, до сих пор помнит вкус кулебяки Настасьи и пару забористых фраз от Архипа, которыми теперь гоняет гвардейских новобранцев на плацу.

Я откинулась на спинку стула и искренне, от души захохотала, прикрывая рот ладонью, чтобы не разбудить гвардейцев Бонапарта на улице. — Боже мой, как тесен этот мир! Надо же было судьбе так заплести нити. Значит, письмо Анабель было не полицейской уловкой?

— Абсолютно, — Жозеф подался вперед и резко понизил голос, переходя на сугубо деловой тон. — Они помогут нам. Но дело не только в сентиментальной благодарности за спасенную жизнь, Анна Николаевна. Франсуа Рошмон — не просто удачливый гвардеец. Он дальний, но весьма доверенный родственник Талейрана.

Я перестала улыбаться. В комнате вдруг стало очень тихо, только громко трещали занимающиеся поленья в камине. — Талейрана... — задумчиво протянула я.

— Да, мадам. Рошмон заверил меня, что к концу недели у нас будут настоящие, неподдельные паспорта на другие имена, выписанные министерством, и полностью открытый, безопасный маршрут до самой границы со Швейцарией. Французские патрули не зададут нам ни единого вопроса. Все заставы будут предупреждены пропустить карету.

В моей голове со скоростью щелкающего механизма начали складываться детали. Пазл сошелся. Тот вечер в моем салоне, мягкий голос старого министра, тяжело опирающегося на свою трость, его вкрадчивые предостережения о страхах Бонапарта. Талейран не просто предупреждал меня. Он уже тогда готовил почву.

— Интрига старика Талейрана! — я стукнула ладонью по подлокотнику кресла, чувствуя острую смесь восхищения и холодного понимания. — Вот оно что. Это не просто Рошмон спасает нас, это сам Талейран открывает нам двери!

— Но зачем ему это, барыня? — нахмурился Володя.

— Он боится моего влияния на Наполеона! — я торжествующе посмотрела на Жозефа. — Талейран ведет свою тончайшую игру. Он видит, что Бонапарт стал одержим моими пророчествами. Я стала для Императора наркотиком, а старый князь не терпит, когда кто-то другой имеет такую власть над разумом монарха. Убить меня — значит навлечь гнев Императора. Сдать Фуше — тоже не выход. А вот устроить так, чтобы опасная русская графиня сама растворилась в тумане швейцарских Альп... это абсолютно в его стиле. Гениально!

Я поднялась и прошлась по комнате, чувствуя, как внутри закипает адреналин от близости скорой свободы.

— Что ж, — я повернулась к своему управляющему, — мы с удовольствием примем правила этой игры. Талейран хочет очистить от меня Париж, а я хочу сбежать из этой золотой клетки. Впервые наши интересы с министром иностранных дел совпадают идеально. Иди отмывайся, мой дорогой. И скажи Архипу, чтобы начинал потихоньку и без шума собирать самые необходимые вещи. Мы едем в Женеву.

глава восемьдесят седьмая

Глава 87. Иллюзии Кассандры и корсиканский мачо

Когда Жозеф ушел отмывать въевшуюся парижскую грязь, а Володя отправился будить отца, я осталась в малой библиотеке совершенно одна. За окном занимался бледный, холодный рассвет. На столе идеальной стопкой лежали бумаги — черновики моих новых «отчетов» для Императора, тщательно расписанные вплоть до тысяча восемьсот девятого года. Эту партию я должна была передать Фуше через три дня.

Я подошла к столу, медленно провела пальцами по плотным листам и вдруг с внезапной, холодной яростью смахнула их на пол. Белые страницы разлетелись по ковру, словно подстреленные птицы.

Почему я так легко, почти с облегчением ухватилась за план Талейрана и согласилась на побег? Почему в одночасье поменяла планы, ведь еще пару дней назад упивалась мыслью, что держу разум величайшего полководца Европы на коротком поводке?

Ответ был прост, горек и бил по моему собственному самолюбию. Я переоценила силу знания и недооценила непробиваемую броню наполеоновского эгоцентризма.

Я наивно полагала, что, дозируя информацию из будущего, смогу направлять его. Смягчать удары, предотвращать бессмысленные дипломатические ошибки, играть на его амбициях, как на клавишах клавесина. Но после нашей встречи в пустом особняке я осознала страшную вещь: Бонапарт оказался абсолютно непробиваем.

Для него просто не существовало объективной реальности, в которой он мог бы оказаться неправ. Любое мое пророчество, даже самую