На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

его в спальне. Женский ум, который нельзя купить или запугать, приводит его в первобытный ужас. Он изгнал Жермену не за ее книги. Он изгнал ее за то, что она посмела иметь собственное мнение, независимое от его бюллетеней.

Она мягко накрыла мою руку своей теплой, сухой ладонью и посмотрела на меня с грустной, понимающей усмешкой:

— Но кому я это говорю? Вы и без меня это ощутили, милая графиня!

Я молча кивнула, глядя на ее тонкие пальцы. Мадам де Жанлис невероятно точно сформулировала то, что я чувствовала каждый день.

Мой конфликт с Наполеоном не лежал в плоскости политики. Это был конфликт независимой женщины из двадцать первого века и диктатора из девятнадцатого, свято верящего в свое божественное предназначение. Бонапарт терпел мадам де Жанлис, потому что она писала о материнской любви и не лезла в государственные дела. Мадам де Сталь он выгнал вон. Меня же он запер в золотой клетке Сен-Жермена, потому что мой ум пугал его, но мое знание было ему слишком необходимо.

— Вы абсолютно правы, Стефани, — вздохнула я, сжимая томик «Альфонсины». — Мы все здесь пленницы его страхов. Разница лишь в размере наших камер и толщине решеток.

Мы допили чай в уютном, понимающем молчании. В тот вечер я окончательно убедилась: какими бы гениальными полководцами ни были мужчины этой эпохи, по-настоящему глубоко и тонко этот мир понимали только женщины.

глава семьдесят восьмая

Глава 78. Триумф Убри и Берлинское пророчество

Начало лета тысяча восемьсот шестого года принесло в Париж не только изнуряющую жару, но и нового гостя из Петербурга. Император Александр I, напуганный Аустерлицем, отправил во Францию дипломата Петра Яковлевича Убри с тайной миссией. Наполеон и Талейран, эти два гения политического сыска и манипуляций, быстро очаровали и обвели вокруг пальца не слишком проницательного посланника. Восьмого июня мирный договор был подписан. Бонапарт торжествовал, считая, что Россия наконец-то у него в кармане.

Убри, раздуваясь от гордости и чувствуя себя спасителем Отечества, в тот же вечер явился в мой Сен-Жерменский салон собирать лавры.

Он стоял в центре Большой гостиной, окруженный внимательными слушателями, среди которых неприметно, но цепко выделялся генерал Савари и пара высокопоставленных чиновников из ведомства Фуше. Петр Яковлевич с упоением рассказывал о своем дипломатическом гении и о том, как ловко он добился от Талейрана уступок.

Я сидела в кресле с бокалом лимонада, слушала это самодовольное щебетание, и во мне закипала холодная, злая ирония. Мне до смерти надоела эта игра в кошки-мышки. Наполеон думал, что запер меня? Что ж, даже из запертой клетки можно бросить искру в пороховой погреб.

Я поднялась и медленно подошла к кружку, образовавшемуся вокруг русского дипломата.

— Император откажется утверждать ваш договор, дорогой Петр Яковлевич, — сказала я намеренно громко и четко.

Мой голос разрезал салонный гул, как удар хлыста. Звон бокалов прекратился. Смех оборвался. Люди замерли на полуслове, поворачивая головы в нашу сторону. Настала такая звенящая, мертвая тишина, что было слышно, как в саду стрекочут цикады.

Убри побледнел. Его самоуверенная улыбка сползла с лица, оставив лишь растерянность.

— Что вы такое говорите, Анна Николаевна? — пробормотал он, нервно оглядываясь на французских генералов. — Это блестящий мир...

— Это бумажка, которая не стоит и капли чернил, потраченных на нее, — парировала я, не сводя с него глаз. — Континентальная блокада — это смерть для зернового экспорта России. Мы торгуем лесом, пенькой и хлебом с британцами. Франция же не будет покупать наше зерно? А без английских денег казна в Петербурге опустеет за год.

Петр Яковлевич заморгал, его лицо покрылось красными пятнами.

— Какая блокада, мадам, помилуй бог? О чем вы?

Я выдержала паузу, наслаждаясь тем, как напряглись спины французских офицеров и агентов в штатском. Мой внутренний стратег нажал на спусковой крючок.

— Осенью Император Наполеон в Берлине объявит Континентальную блокаду, чтобы отрезать Англию от Европы. Ни один британский корабль не сможет зайти в европейские порты.

Стоявший неподалеку генерал Савари резко подался вперед. Он едва не выронил свой хрустальный бокал. Его глаза расширились от абсолютного, суеверного потрясения.

— В Берлине?! — хрипло переспросил генерал. — Но при чем здесь столица Пруссии? Пруссаки сохраняют нейтралитет!

Я медленно перевела взгляд на Савари и одарила его самой очаровательной, безмятежной улыбкой, на которую только была способна:

— Да, генерал. В Берлине. Сразу после того, как гордая Пруссия будет в пух и прах разгромлена французской армией.

Салон словно оцепенел. В воздухе повисли слова, каждое из которых тянуло на государственную измену, шпионаж и черную магию одновременно.

Я только что предрекла крах только что подписанного русско-французского мира.

Я озвучила грандиозный геополитический план Бонапарта по удушению Англии, о котором он, возможно, сам еще только размышлял бессонными ночами.

И, наконец, я предсказала войну с Пруссией и её неминуемый разгром.

Я окинула взглядом потрясенных гостей. Лицо бедняги Убри напоминало гипсовую маску. Савари дышал тяжело, как загнанная лошадь, его взгляд уже метался в поисках выхода.

Я знала, что произойдет дальше. Еще до того, как часы на башне Нотр-Дам пробьют полночь, этот разговор будет в мельчайших деталях лежать на столе у министра полиции Жозефа Фуше. А к утреннему кофе эта невероятная дерзость дойдет до самого Наполеона в Тюильри.

Я изящно развернулась и направилась обратно к своему креслу, чувствуя, как адреналин бурлит в крови. Я сунула здоровенную палку прямо в самый центр имперского муравейника.

«Ну-ка, мураши, — мстительно подумала я, делая глоток прохладного лимонада, — больше активности! Покажите мне, как вы забегаете».

глава семьдесят девятая

Глава 79. Кассандра и мундир полковника егерей

Два дня тянулись в изматывающей, глухой тишине. Ни стука копыт, ни посыльных от министра полиции, ни даже привычных светских визитеров — Париж, словно почуяв запах пороха, мгновенно отхлынул от моего порога. Мой дом погрузился в вакуум ожидания. Империя переваривала мою дерзость.

На третий день, когда солнце уже перевалило за полдень, тишину двора наконец нарушил стук колес. В холл вошел не тайный агент и не безликий курьер. На пороге стоял генерал Рене Савари.

Он выглядел предельно собранным и напряженным.

— Прошу прощения за внезапность, мадам, — сухо произнес он, едва заметно поклонившись. — Император просит вас немедленно прибыть для разговора.

Я медленно накинула на плечи темную кашемировую шаль, внимательно вглядываясь в его лицо.

— В Тюильри?

— Нет, мадам, — коротко ответил Савари. — Иное место. Карета ждет.

Я не сдвинулась с места. Генерал, человек, привыкший смотреть в лицо картечным залпам на полях сражений, сейчас упорно отводил взгляд, разглядывая узоры на паркете моего холла.

— Вы прячете глаза, генерал, — спокойно и холодно констатировала я. — Я арестована? Меня везут в Венсенский замок?

Лицо Савари мгновенно вспыхнуло. Его военная гордость