На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

страшную правду о грядущих катастрофах и потерях, он воспринимал лишь как повод перекроить тактику, но не саму суть своих бесконечных завоеваний. Влиять на него, взывая к разуму или осторожности, не выходило. Он не искал во мне мудрого советника — ему нужен был магический компас, который укажет кратчайший путь к очередному окровавленному трону. И если однажды мой компас покажет туда, куда ему не хочется идти, он не изменит маршрут. Он просто разобьет компас вдребезги.

Я скрестила руки на груди, наступив туфелькой на черновик с описанием грядущей испанской бойни.

Быть вечной пленницей? Стать личной гадалкой на цепи при диктаторе, выдающей исторические справки по расписанию, пока он милостиво позволяет моим солдатам в Пасси есть белый хлеб? Нет, увольте. Я не для того сохранила свой разум, свободу воли и память в этой исторической мясорубке, чтобы закончить жизнь в золоченой клетке, трясясь от страха перед сменой монаршего настроения.

Я подошла к окну и отодвинула тяжелую портьеру. Там, за чугунной решеткой ворот, всё так же мерно вышагивали гвардейцы, стерегущие покой «великой пророчицы».

«Ничего, мальчики, — мстительно подумала я, глядя на их медвежьи шапки. — Скоро вам придется охранять пустые комнаты, а Жозефу Фуше — рвать на себе волосы перед вашим повелителем».

Я вернулась к столу, достала из ящика чистый лист бумаги и решительно обмакнула перо в чернильницу. Я не стану прощаться с ним лично. И не оставлю слезливых записок на этом столе для тайной полиции.

Я напишу ему письмо. Но отправлю его уже из Женевы. Подробное, язвительное и пугающе точное письмо с датами и расстановкой сил, чтобы он знал: Кассандра жива, она всё еще держит книгу Истории в своих руках, но теперь она читает её не для него.

— Пусть бесится, корсиканский мачо! — вслух, с нескрываемым наслаждением произнесла я в пустоту кабинета.

Я бросила перо на стол. Решение было принято окончательно и бесповоротно. Посмотрим, как он завоюет Европу без моих подсказок.

глава восемьдесят восьмая

Глава 88. Прощание в погребе и империя мертвых

В ночь побега особняк погрузился в тревожную, напряженную тишину. Ради их же собственного благополучия, тех слуг, кто не был посвящен в план и кому предстояло остаться, мы заперли в винном подвале, надежно засов двери снаружи. Завтра утром, когда гвардейцы вышибут двери, у них будет идеальное алиби перед взбешенным министром Фуше: хозяева обманули их, заперли силой и скрылись в неизвестном направлении.

У входа в тайный тоннель осталась только Прасковья. Она не плакала в голос, лишь беззвучно глотала слезы, прижимая к груди пухлые руки.

Я подошла к ней и вложила в ее озябшие ладони тяжелый, туго набитый бархатный мешочек с золотыми наполеондорами.

— Ты останешься, Прасковья, у тебя дети, — тихо, но твердо произнесла я, глядя в ее преданные глаза. — Полиция вас не тронет, вы — жертвы. На эти деньги ты сможешь открыть лавку или вернуться в Россию, как сама решишь. Но знай: это не конец. Я еще вернусь. Вместе с королем!

Прасковья судорожно вздохнула. В тысяче восемьсот седьмом году, на пике могущества Бонапарта, мои слова о возвращении Бурбонов звучали как чистое безумие. Но для нее, привыкшей верить каждому моему пророчеству, это прозвучало как непреложный закон грядущего. Она низко, в пояс поклонилась мне, пряча золото под передник.

Я отвернулась и поправила воротник. Для этого пути шелка и бархат были бесполезны. Я переоделась в строгий, не стесняющий движений мужской дорожный костюм: узкие темные кюлоты, высокие кожаные сапоги для верховой езды, плотный суконный сюртук и широкополую шляпу, скрывавшую волосы. В таком виде я походила на худощавого юношу-студента, а не на самую обсуждаемую графиню Парижа.

Жозеф, облаченный в такой же мрачный наряд, с усилием провернул бронзовый кран на старой бочке. Стена с глухим скрежетом отъехала в сторону, дохнув на нас многовековым склеповым холодом.

Мы шагнули во мрак. Жозеф шел первым, уверенно ступая в темноту. За ним, тяжело дыша, спускались Архип и Настасья. Я протиснулась следом. Замыкали наше беглое шествие Володя, чьи огромные руки намертво сжимали рукояти двух взведенных кавалерийских пистолетов, и моя верная, бледная как мел горничная Даша. Ее пальцы так сильно дрожали, что луч света от зажатого в них фонаря дико метался по стенам, выхватывая из темноты рваные куски пространства. На сгибе локтя Даша судорожно прижимала к себе плетеную корзину, из которой тихо и крайне недовольно ворчал мой кот Базиль.

Стена за нами медленно, с тяжелым каменным вздохом закрылась. Путь назад был отрезан.

Парижские катакомбы встретили нас абсолютной, первобытной темнотой и мертвым воздухом. Здесь не было ни малейшего дуновения ветра. Воздух казался густым, тяжелым, он ложился на плечи сырой, промозглой тяжестью, пахнущей известковой пылью, плесенью и старым, въевшимся в самую породу тленом.

— Держитесь ближе, — эхом разнесся впереди голос Жозефа. — Стены здесь предательски похожи, а заблудиться означает остаться здесь навсегда.

Под ногами чавкала вязкая, холодная грязь, перемешанная с каменным крошевом. С низких, покрытых черной слизью сводов мерно, словно отсчитывая секунды нашей жизни, капала ледяная вода. Капли падали за воротник, пробирая до самых костей. Мы шли по узким штрекам древних каменоломен, из которых когда-то добывали камень для постройки Нотр-Дама и Лувра.

Где-то там, высоко над нашими головами, спал блистательный имперский Париж с его триумфальными арками, амбициозными маршалами и бессонным Бонапартом. А здесь царила совершенно иная империя — империя вечного мрака и забвения.

Вскоре характер тоннеля изменился. Грубо обтесанный известняк стен уступил место чему-то иному. Дрожащий свет Дашиного фонаря скользнул вбок, и горничная издала сдавленный, полный ужаса писк.

Мы вошли в оссуарий. По обеим сторонам узкого прохода, от самого пола и до сводчатого потолка, были методично, с пугающей геометрической правильностью сложены человеческие кости. Миллионы берцовых костей образовывали ровные, бесконечные стены, в которые, словно жуткие декоративные розетки, были вмурованы скалящиеся черепа. Пустые глазницы парижан прошлых веков — жертв чумы, Варфоломеевской ночи и безымянных бедняков с Кладбища Невинных — безмолвно провожали нас, беглецов, осмелившихся потревожить их покой.

Тишина здесь была настолько плотной, что казалась осязаемой. Единственными звуками были хруст каменной крошки под нашими сапогами, тяжелое, хриплое дыхание Архипа и ритмичный скрип плетеной корзины.

Я шла, глядя на ровные ряды мертвецов, и чувствовала странное, извращенное успокоение. Наполеон мог диктовать свою волю живым, мог перекраивать границы и стирать целые государства. Но здесь, в этом бесконечном лабиринте костей, его власть не стоила и ломаного гроша. Здесь правила вечность, в объятиях которой мы все были равны.

— Впереди поворот, — глухо бросил из темноты Жозеф. — Осторожно, здесь скользко. Держитесь за стену. Но не за кости.

Мы уходили всё глубже под