Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

– Барон. На углу третий раз прошёл один и тот же мужчина. Борода, серый фартук. Первый раз с корзиной, второй раз без, третий раз снова с корзиной.

Я подошёл к окну. На углу Суконной и переулка стоял мужчина в сером фартуке, грузный, с бородой. Держал корзину, глядел на лавку с катушками напротив. Хозяин лавки вышел на крыльцо, и мужик двинулся к нему. Они заговорили. Хозяин показал рукой внутрь. Мужик вошёл.

– Покупатель, – сказал я. – Ходит, выбирает, возвращается.

Виг промолчал. Не возразил. Просто снова сел на подоконник.

Я лёг на кровать и закрыл глаза. Два дня. Может быть, полтора.

В Валье Бурт уже должен был начать девятый ствол. Если Зир и Серт закончили слиток вовремя, заготовка идёт в ковку. Олаф стоит у ворот. Функ при Хорсте.

Я мог считать и пересчитывать сколько угодно. Ни одно число не приблизит понедельник.

Понедельник наступил дождём.

Я проснулся от стука капель по ставням. Свет был тусклый, серый. Виг уже не спал: я слышал, как он внизу наливал воду из кувшина. Я оделся, спустился. Вдова Хинт поставила на стол хлеб, кувшин молока и два яйца, сваренных вкрутую. Вигу она всегда давала тройную порцию, не спрашивая. Он ел так, как ел всегда: быстро, аккуратно, до последней крошки. Привычка человека, который двадцать лет ел то, что дали, и никогда не знал, когда дадут снова.

Март появился рано, ещё до завтрака.

– Барон. Я прошёл мимо казначейства. Боковая дверь закрыта, двор пуст. По понедельникам казначейство работает с девяти, но малый кабинет открывается не по расписанию. Хольц обычно приходит к десяти.

– Ты не заходил?

– Нет. Просто шёл мимо, как горожанин, который идёт к рынку через дворцовую сторону.

– Хорошо. Жди.

Я ждал.

К десяти утра дождь не прекратился. К одиннадцати стал мельче, но не остановился. Суконная улица была пуста. Лавки открылись, но покупателей почти не было. Женщина с зонтом прошла к колодцу, набрала воды и вернулась. Рыжий кот вдовы Хинт сидел под навесом и смотрел на лужу.

К полудню пришёл мальчишка.

Он постучал в дверь снизу. Вдова открыла. Мальчишка спросил: «Здесь живёт торговец из Серой Броды?» Вдова позвала Марта. Марта я услышал на лестнице. Дверь хлопнула. Тишина. Потом шаги.

Март поднялся. В руке он держал маленькую записку, сложенную вдвое.

– От Ара. Мальчишка из «Речной короны». Ар говорит: Велль закончил проверку. Оба пункта не спорят с реестром. Велль подпишет сегодня.

Я взял записку. Развернул. Почерк чужой, аккуратный, мелкий. «Для покупателя полотна. Казначей сверил. Чисто. Подпись сегодня. Следующее дело через меня. Ар.»

– «Следующее дело через меня», – повторил я.

– Берт, – сказал Март. – Ар берётся устроить.

Я сложил записку. Убрал в карман.

Велль подписал. Или подпишет до вечера, что почти одно и то же: Велль не обещает зря. Он делает. Десять страниц. Первая подпись из трёх. Место под Берта и Вейна по-прежнему пустое, но бумага перестала быть только моей. Она вошла в казначейский ход.

– Март. Когда Ар может устроить встречу с Бертом?

– Не знаю. Записка не говорит. Если Ар написал «через меня», значит, он уже думает, как это сделать. Ему нужен день, может два.

Два дня. Опять два дня. Но два дня с подписью Велля в кармане чувствовались иначе, чем два дня без неё.

– Хорошо. Жду ответа Ара.

Вечером Март принёс вторую записку.

Не от Ара. От мальчишки Олафа, через его обычную линию. Короткая, на клочке серой бумаги. Знакомый крупный неровный почерк.

«Барон. Бурт начал девятый. Зир и Серт закончили одиннадцатый слиток. Вода в штреке тянется, Эверт добавил вторую канаву. У ручья пусто пятый день. Раст вернулся на капсюль после кремнёвой недели. Функ без хода. О.»

Я перечитал дважды. Пятый день тишины у ручья. Связной не приходил. Или канал мёртв, или сменился способ. Если мёртв, значит, кто-то сверху решил, что Функ больше не нужен. Если способ сменился, Иг с башни его не видит, и нам нужен другой наблюдатель.

Зир и Серт уже на одиннадцатом слитке. Бурт на девятом стволе. Темп не сбоит. Эверт справляется с водой. Это значит, что делегирование работает. Те восемь протоколов, которые мы раскладывали с Олафом перед моим отъездом, держат.

Я сложил записку. Положил к первой. Два листка в нагрудном кармане: записка Олафа и записка Ара.

Виг стоял у двери.

– Барон. Может, завтра пройтись?

Я посмотрел на него.

– Куда?

– Никуда. По городу. Два дня в доме, это заметно. Хозяйка молчит, но соседи видят, что из дома не выходит никто, кроме торговца. Если я утром пройду по Суконной до рынка и вернусь с хлебом, это нормальный жилец. Если сижу в комнате третий день подряд, это странный жилец.

Он был прав.

– Хорошо. Завтра утром. Без оружия. Купи хлеба и вернись.

– Понял.

Виг закрыл дверь. Лёг на кровать в соседней комнате. Через минуту было тихо.

Я не ложился. Сидел на табурете, прислонившись к стене. За ставнями Аркенбург затихал. Дождь перестал. Ночной сторож прокричал первый час.

Завтра Ар передаст что-то про Берта. Если повезёт, послезавтра я сяду напротив первого советника. Берт не будет читать десять страниц. Берт будет смотреть на меня и спрашивать, зачем барон из Валье приехал тихо, через подводу и торговца. Зачем не через ворота дворца. Зачем первым пошёл к казначею, а не к нему. Берт думает не бумагами. Бумагами думает Велль. Берт думает людьми.

Что я скажу ему?

Правду. Что Дайн не должен знать. Что в Каррене литейщик пробует скопировать ствол, который взорвётся, но кому-то этого хватит, чтобы показать плохую копию и сказать: «Арморн не контролирует собственное оружие». Что подпись короны под стандартом означает не «Арморн получил привилегию», а «корона задаёт правила, и копии вне правил становятся преступлением, а не конкуренцией».

Берт поймёт. Или не поймёт и задаст уточняющие вопросы. Берт не из тех, кто отказывает с ходу. Он из тех, кто разбирает.

Я лёг. Кровать скрипнула. За стеной Виг дышал ровно. Где-то внизу вдова Хинт запирала дверь на засов.

Пятый день тишины у ручья. Бурт на девятом стволе. Велль подписал.

Один шаг сделан. Два осталось.

Во вторник утром Виг вышел первым.

Я слышал из комнаты, как он спустился, как вдова что-то сказала ему вполголоса, как хлопнула входная дверь. Через двадцать минут вернулся. Принёс хлеб, завёрнутый в тряпку, и две