Мстислав Дерзкий. Часть 3 - Тимур Машуков

мяса. Лишка, смакуя последние молочные капли и крошки взрывной карамели со дна высокого бокала, с восторгом рассказывала о каждой своей покупке, разложив на столе часть добычи: лисенка-рюкзак, книгу о драконах и пижаму с единорогами.

— … и он будет висеть вот тут, на спинке кровати, и охранять мой сон! А эта книга… ты мне ее прочтешь, Мстислав? Там про дракона, который дружил с рыцарем!

Я улыбался, кивал, ловил ее сияющий взгляд и на мгновение позволял себе забыть. Забыть о Шуйском, о дворце-тюрьме, о Разумовском, о мертвом эфире и о древней крови, тянущейся за мной, как кандалы. В этом кафе, за этим столом, я был не главой обреченного рода, а просто… дядей. Человеком, который выполняет обещания и видит, как от этого светится лицо ребенка.

Вега, откинувшись на спинку стула с бокалом красного вина в руке, тоже казалась расслабленной. Она, как и я, улыбалась, глядя на Лишку, и в ее глазах не было привычной стальной напряженности.

Мы обсуждали, куда поставить книжную полку для Лишки в тереме, в какой цвет покрасить стены в ее новой комнате и не завести ли ей на самом деле какого-нибудь зверька для компании. Говорили и про учебу — ей это не понравилось, но кто ее будет спрашивать. Образование — наше все. Я вот тоже собирался пойти учиться, когда со всем разгребусь. Это были простые, мирные, почти бытовые заботы. Они были целебным бальзамом для моей израненной души. Я уже почти поверил, что так может продолжаться вечно.

Идиллию разорвал звук. Сначала это был далекий, протяжный вой, похожий на рев раненого зверя. Но он нарастал с каждой секундой, превращаясь в оглушительный, пронзительный визг, от которого закладывало уши и сжималось сердце. Сирена. Тревожная сирена, какой я не слышал со времен последней крупной битвы на границах.

Люди в кафе замерли, поворачивая головы к окнам. Сначала на их лицах читалось недоумение, потом — растущая паника. Я вскочил, подбежал к панорамному стеклу. Парк внизу погружался в сумерки, теперь его озаряли не фонари, а резкие, хаотичные вспышки красного и синего. И было видно нечто иное.

Прямо в центре аллеи, в двадцати метрах от здания торгового центра, воздух вздулся, как гнойник, и разорвался. Это не было похоже на портал или разлом. Это была рана на теле самого мира. Из нее сочился не свет, не тьма, а нечто липкое, фиолетово-багровое, испускающее волны тошнотворного, леденящего душу холода. Разрыв был размером с карету, и из него, спотыкаясь, падая и поднимаясь, уже выползали мертвяки.

Не скелеты из детских страшилок. Это были свежие трупы, искаженные марионетки, чьи движения были слишком резкими, слишком неестественными. Кто-то в лохмотьях гражданской одежды, кто-то — в обрывках военной формы. Их кожа была землисто-серой, глаза полыхали тусклым, болотным огнем. Они не бежали — они изливались из разрыва потоком, как испорченный мед, и их гнусный, хриплый шепот, похожий на скрежет насекомых, был слышен даже сквозь стекло.

Пара секунд — и вот уже появились первые жертвы. Пара влюбленных, застывшая в ужасе на аллее, была смята, опрокинута. Я не увидел удара — я увидел лишь клубок тел, взметнувшиеся в воздух брызги крови и клочья одежды. Женский визг, короткий, как удар ножа, тут же оборвавшийся. По асфальту растекалось алое пятно. Люди вокруг закричали, бросились врассыпную, но поток нежити уже расползался, отрезая пути к отступлению.

Мой разум, секунду назад погруженный в мирные планы, переключился с щелчком. Тревоги, сомнения, политические интриги, планы на будущее — все это испарилось. Остался только холодный, ясный расчет и знакомая ярость. Я обернулся. Вега уже стояла, отбросив бокал, ее лицо было бледным, но руки не дрожали. Она прижимала к себе перепуганную Лишку, которая смотрела на происходящее внизу огромными, полными ужаса глазами.

— Присмотри за Лишкой, — сказал я, и мой голос прозвучал глухо, но абсолютно спокойно. И в нем не было места для обсуждений.

Я видел, как в глазах Веги мелькнул протест. Оставаться здесь, в безопасности, в то время, как я бросаюсь в пекло — немыслимо для нее. Но она была солдатом. Она понимала приоритеты. Поэтому кивнула, коротко и резко, обхватив девочку еще крепче.

Дальше я не думал — действовал. Сделав два шага назад, я разбежался и прыгнул в панорамное окно. Стекло, толстое и прочное, не разбилось. Оно… расступилось передо мной. Воздух вокруг моего тела завихрился, сгустился, наполнившись серебристо-багровой энергией рода. Эфир. Я не призывал его сознательно — он откликнулся на мой импульс, на мою волю, укрепив плоть и кости, сделав меня на миг не просто человеком, а снарядом. Я чувствовал, как ветер бьет в лицо, как земля стремительно несется навстречу.

Удар о плитку я принял на согнутые ноги, присев, как кошка. Плитка подо мной треснула, но кости выдержали. Я выпрямился посреди хаоса. Крики, вой сирен, тот самый мерзкий шепот нежити и… запах. Сладковатый, приторный запах разложения и озона.

Мои мечи просто материализовались в моих руках. В правой — Свет, длинный, прямой клинок, от которого исходило мягкое, рассеивающее тьму сияние. В левой — Тьма, более короткий, изогнутый ятаган, впитывающий в себя свет и казавшийся черной дырой в очертаниях меча. Они были частью меня, как и духи. Частью наследия Инлингов.

Первый мертвяк, бывший когда-то крепким мужчиной в форме охранника, бросился на меня, растягивая синеватый рот в беззвучном рыке. Я не стал уворачиваться. Тьма описала короткую дугу. Не было звона стали. Лишь тихий шипящий звук, будто режут масло. Тело мертвяка распалось на две части, не издав ни звука, и рассыпалось в черный пепел.

Я не стоял на месте. Мои ноги, разогнанные эфиром, понесли меня вперед. Я врубился в самую гущу потока, становясь живым заслоном между разрывом и обезумевшими людьми, пытавшимися спастись. Я был вихрем. Свет парировал когтистые лапы, отсекал головы, и от его прикосновения нежить вспыхивала, как бумага. Тьма работала в ближнем бою, бесшумно и смертоносно, расправляясь с теми, кто подбирался слишком близко.

Это был не бой. Это был убой. Первые вестники всегда слабы. Это пехота, пушечное мясо Нави. Но их было много. Слишком много. Они текли из разрыва бесконечным потоком. Я рубил, отступал, снова рубил. Темный пепел застилал глаза, липкая жижа разложившейся плоти пачкала доспехи, покрывала их мерзкой пленкой. Я чувствовал холодное дыхание мертвяков на своей шее, слышал противный хруст их костей под лезвиями клинков.

Мои мысли были чисты и просты. Не дать им прорваться к зданию. Не дать им добраться до тех,