Мстислав Дерзкий. Часть 3 - Тимур Машуков

вибрировал, свечи на стенах гасли и зажигались сами собой. Я видел, как по лицу Веги текут слезы, хотя она сама, казалось, этого не замечала. Они копались в самых потаенных уголках ее сознания, и это было больно. Я не мешал. Эта битва была ее собственной.

В это же время в уютной маленькой гостиной на втором этаже проходили другие, куда более мирные, но не менее важные «уроки». Там Лишка занималась с Антипом. Рыжая непоседа и древний домовой, слепленный из пыли и тепла домашнего очага, казались странной парой, но их союз был поразительно эффективен. Дар Лишки — чувствовать магию, эмоции, ложь — был диким, необузданным. Он вспыхивал, как молния, и так же быстро гас, пугая ее саму.

Антип же, тысячелетиями считывавший настроения всех живых существ, переступавших порог нашего дома, стал ее идеальным наставником. Он учил ее не подавлять дар, а приручать его. Я как-то застал их за занятием. Лишка с закрытыми глазами сжимала в руке старый перстень.

— Ну? — скрипуче спрашивал Антип. — Что он тебе шепчет?

— Он… холодный, — выдохнула Лишка. — И ему грустно. Он ждал кого-то. Долго ждал. И не дождался.

Это был перстень моей прабабки, которая до последнего дня ждала с войны своего мужа, так и не вернувшегося. Лишка, не зная истории, уловила самое ее нутро. Антип довольно хмыкал, и его мохнатая борода колыхалась. Он учил ее различать оттенки чувств, отделять страх от гнева, любовь от жалости. Ее дар креп на глазах, и в то же время сама она становилась спокойнее, увереннее. В этих стенах она обретала не только крышу над головой, но и почву под ногами.

Но даже видя всю эту кипучую деятельность, я не мог унять тревогу. Все были при деле, все двигались вперед. Кроме меня. Мое дело — действие, решительный бросок — уперлось в каменную стену ожидания. Каждый вечер я выходил на постамент, где стояли Велигор и Ратибор, и молча смотрел на них, пытаясь силой воли вырвать из их безмолвных фигур хоть крупицу информации. Но они были лишь приемниками, пустыми сосудами, ждущими возвращения своих собратьев.

К концу седьмого дня мое терпение лопнуло. Оно не просто закончилось — оно взорвалось, как перегретый паровой котел. Я сидел в кабинете, глядя на пламя в камине, и понял, что больше не могу. Ожидание стало хуже бездействия. Оно разъедало меня изнутри. Мысли о Насте, о том, что она могла быть больна, напугана, что над ней могли издеваться… они становились невыносимыми.

— Хватит, — прошептал я, вставая. — Сегодня ночью. Я возьму Китежа и еще двоих. Мы найдем Разумовского, потащим его сюда, даже если придется пройти по трупам. Лучше грубая сила и риск, чем эта пытка неизвестностью.

Это было безумием. Это могло разрушить все наши планы, нас могли обнаружить, я мог погубить всех. Но бездействие грозило гибелью души. Я уже направлялся к двери, чтобы отдать Китежу новый, отчаянный приказ, как вдруг воздух в кабинете заколебался.

Не так, как при появлении Китежа — мощно и неотвратимо. Это было легкое, едва уловимое движение, похожее на струйку холодного ветра, ворвавшуюся в душную комнату. Я замер, повернувшись.

В центре комнаты, словно из ниоткуда, возникли две полупрозрачные фигуры. Велигор и Ратибор. Они вернулись. Их алые глаза горели не просто готовностью, а усталой, но твердой уверенностью. Они несли в себе ответ.

Я медленно подошел к ним, сердце колотилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки.

— Ну? — это было все, что я смог выжать из себя.

Велигор, всегда немногословный, сделал шаг вперед. Его призрачная рука указала на развернутую на столе карту города.

— Он — человек привычки, господин. Но привычки хитрого. Он никогда не спит две ночи подряд в одном месте. У него три основные точки: особняк в Старом Городе — там он проводит время с семьей, казармы Приказа и тайная квартира в университетском квартале. Но есть четвертое место. То, о котором не знает почти никто.

Его палец ткнул в точку на окраине города, рядом с заброшенными портовыми доками.

— Старая обсерватория. Он бывает там раз в неделю. В ночь с четверга на пятницу. Приезжает один, без охраны. Проводит там несколько часов. Сегодня как раз четверг.

Я смотрел на карту, на эту крошечную, ничем не примечательную точку. Сердце заколотилось с новой силой, но теперь это был не страх, а предвкушение охоты.

— Почему там? Почему один?

На этот раз ответил Ратибор, его голос был тише, с легким, шипящим оттенком:

— Он… коллекционирует. Не только книги. Он наблюдает. За звездами. И не только. В обсерватории есть комната. В ней… артефакты. Древние. От них пахнет старыми богами и мертвой магией. Он их изучает. Это его слабость. Его тайная страсть.

Велигор кивнул, продолжив:

— Охраны по периметру нет. Только технические средства. Чары… есть. Но старые, сложные. Не боевые. Скорее… маскирующие и предупредительные. Он ценит уединение. И кажется, к чему-то готовится.

Я откинулся на спинку кресла, чувствуя, как тяжелый камень тревоги наконец-то сдвинулся с места, сменившись холодной, острой целеустремленностью. Старая обсерватория. Ночью. В одиночестве. Это было лучше, чем я мог надеяться. Это была не случайность. Это была закономерность, которую выследили и подтвердили.

— Хорошо, — сказал я, и в моем голосе вновь зазвучала власть и уверенность. — Значит, сегодня ночью мы наносим визит вежливости князю Разумовскому. Пора нам познакомиться.

План, который созревал в моей голове все эти дни, наконец обрел четкие очертания. Грубая сила откладывалась. Наступало время точечного хирургического удара. Игры. Опасной, смертельной игры, в которой ставкой была жизнь моей сестры. Но теперь, имея на руках нужные карты, я был готов сделать свою первую ставку. Ожидание закончилось. Пришло время действовать.

Решение созрело во мне, кристаллизовавшись из тревоги и нетерпения в твердый, неоспоримый алмаз воли.

— Я пойду с тобой, — сказал я, глядя на безмолвную фигуру Китежа, застывшую у карты. — Мы вдвоем. Возьмем его быстро и чисто. Без свидетелей.

Воздух в кабинете сгустился. Китеж не шелохнулся, но его призрачная мощь, обычно сконцентрированная и подконтрольная, вдруг стала осязаемой, как давление перед грозой. Его алые глаза, горящие в полумраке, уставились на меня с непривычной, почти отцовской суровостью.

— Нет, княже, — его голос прозвучал негромко, но с той неоспоримой весомостью, что сносит любые возражения. — Ты не пойдешь.

Я почувствовал, как во мне вспыхивает знакомый огонь неповиновения. Я был главой рода. Моя воля — закон.

— Я не могу сидеть здесь, сложа руки, пока…

— Ты не будешь сидеть сложа руки, — перебил он, сделав шаг вперед. Его