Кухарка для дракона - Ада Нэрис

Молчали. Устало было так хорошо, правильно. Как после большой, тяжёлой работы, когда знаешь, что всё сделано, всё готово, можно отдыхать.

Элла думала о том, что за эти дни они стали ближе. Не потому, что говорили о важном — они почти не говорили. А потому, что делали всё вместе. Рубили дрова, таскали мешки, чистили трубы, варили супы. Были одной командой. И это ощущение — быть частью чего-то общего, частью этого замка, этой зимы, этой жизни — грело сильнее любого огня.

Она посмотрела на Арриона. Он сидел, чуть прикрыв глаза, и в свете камина его лицо казалось мягче, чем обычно. Не каменное, не холодное — живое, усталое, человеческое.

— Ты как? — спросила она тихо.

Он открыл глаза, посмотрел на неё.

— Хорошо, — ответил он. — Давно не было... такой.

— Какой?

— Такой работы, которую мы делали не магией, а просто... руками

Она улыбнулась.

— Завтра ещё окна в спальнях надо проверить, — сказала она. — И подвал, там сыростью тянет.

— Завтра, — согласился он. — А сегодня... просто посидим.

— Просто посидим, — кивнула она.

Огонь в камине горел ровно. Дрова были сухие, старые, те, что они нарубили ещё позапрошлым летом — Аррион сказал, что такие дают больше тепла и меньше дыма. Элла грела руки, смотрела на пляшущие языки пламени и думала о том, что за последние дни устала так, как не уставала даже в таверне в самые горячие сезоны. Но усталость была хорошая, правильная. Не та, от которой ломит спину и хочется только лечь и не вставать, а та, после которой хорошо сидеть вот так, у огня, и ничего не делать.

Аррион молчал. Он вообще много молчал в последнее время, но это молчание не напрягало. Элла уже привыкла, что он не тратит слова попусту, и научилась читать его без слов. По тому, как смотрит, как двигается, как дышит. Сейчас он дышал ровно, спокойно, и в этом дыхании чувствовалось то же, что и у неё — усталость, но и удовлетворение.

Она думала, что они так и просидят весь вечер молча, и это будет хорошо. Но через какое-то время Аррион заговорил.

— Раньше, — сказал он негромко, глядя в огонь, — Я не замечал этого.

Элла повернула голову, посмотрела на него. Он сидел в своём кресле, откинувшись на спинку, и лицо его в свете камина казалось не таким резким, как обычно. Тени смягчали линии, делали его почти обычным человеком.

— Замок был просто местом, где я жил, — продолжал он.

Он замолчал на минуту. Элла не торопила, ждала.

— А теперь, — сказал он, и голос его стал тише, — теперь это прекрасное место.

Он произнёс это слово так, будто пробовал его впервые. Будто не был уверен, что имеет право его использовать.

— Я не знал, что так бывает, — добавил он. — Что можно прийти на кухню и чувствовать тепло не от печи, а от того, что там кто-то есть. Что можно сидеть в библиотеке и не читать, потому что слышно, как ты внизу моешь посуду. И это приятнее, чем читать книги.

Элла смотрела на него и не узнавала. Это говорил тот самый Аррион, который первые недели общался с ней односложными фразами, который смотрел сквозь неё, как на мебель, который, казалось, вообще не замечал её присутствия, пока не требовалось отдать приказ.

Он повернулся к ней. В его золотых глазах отражался огонь, и от этого казалось, что они светятся изнутри.

— Ты пришла и всё изменила, — сказал он. — Не только еду. Хотя еда... я не думал, что можно так вкусно готовить. Но не в еде дело. Воздух стал другим. Раньше он был просто воздухом. А теперь... теперь он пахнет тобой. Травами, мукой, тем, что ты варишь. Я захожу на кухню и чувствую, что там кто-то был. И это... это хорошо.

Он снова замолчал. Подбирал слова — Элла видела, как трудно ему даётся каждое следующее предложение.

— Тишина, — сказал он наконец. — Раньше она была просто тишиной. Я сидел здесь часами, и ничего не происходило. А теперь... теперь я знаю, что ты спишь в своей комнате. Что утром придёшь, загремишь посудой, будешь ворчать, если я не вышел к завтраку. И это... это делает тишину другой, более живой.

Он замолчал окончательно. Отвернулся к огню, будто сказал слишком много и теперь жалел об этом. Руки его, лежащие на подлокотниках, чуть дрожали — то ли от напряжения, то ли от усталости.

Элла сидела, не двигаясь. Сердце билось где-то в горле, мешая дышать. Она слышала каждое его слово, и каждое слово ложилось внутрь, в самое нутро, тёплым, тяжёлым камнем.

Она хотела ответить. Хотела сказать, что он для неё тоже... что она никогда не думала, что сможет привязаться к этому холодному замку, к этим камням, к этому странному, нечеловеческому существу. Что сначала было страшно, потом привычно, а потом вдруг стало необходимо. Что она просыпается утром и первым делом думает не о завтраке, а о том, вышел ли он из библиотеки, не случилось ли чего, всё ли с ним хорошо.

Но слова не шли. Они застревали где-то в горле, путались, мешали друг другу. Она открыла рот — и ничего не смогла сказать. Только смотрела на него, на его профиль в свете огня, на золотые глаза, которые теперь снова смотрели в пламя, и чувствовала, как по щеке ползёт слеза.

Она смахнула её быстро, надеясь, что он не заметит. Но он, конечно, заметил. Он всегда всё замечал.

— Ты плачешь, — сказал он. Не вопрос, а констатация.

— Нет, — ответила она, шмыгнув носом. — Это... это просто усталость. И дым.

— Дыма нет, — сказал он. — Я слежу за камином.

Она фыркнула, не то смеясь, не то всхлипывая.

— Ну, значит, просто усталость.

Он не ответил. Просто смотрел на неё, и в его взгляде не было обычной отстранённости. Было что-то другое — тёплое, внимательное, почти нежное.

— Я тоже хотела сказать, — начала она, и голос её дрогнул. — Что ты для меня... что этот место... что я...

Она замолчала, понимая, что несёт какую-то ерунду.

— Ничего, — сказал он. — Не надо слов.

И это было правильно. Потому что