Кухарка для дракона - Ада Нэрис

капель того масла и ещё добавила немного воска, чтобы мазь держалась, а не таяла сразу от тепла рук. Размешала деревянной ложкой, попробовала на запястье — не жжёт, пахнет резко, но приятно. Остудила, переложила в чистую баночку.

Бульон к тому времени уже настоялся. Она сняла пену, вытащила овощи, процедила через сито в другую кастрюлю. Жидкость получилась золотистая, прозрачная, с жирными кругами на поверхности. От неё шёл такой запах, что у самой слюнки потекли.

Она налила полную миску, положила ложку, отрезала ломоть хлеба. Поставила всё на поднос, рядом положила баночку с мазью и пошла наверх.

Аррион сидел в том же кресле, закутанный в плед. Дыма из носа почти не было, но выглядел он не лучше — такой же бледный, с тёмными кругами, с обветренными, потрескавшимися губами. Когда она вошла, он поднял голову и посмотрел на неё с выражением, которое трудно было назвать приветливым.

— Я не голоден, — сказал он.

— Врёшь, — ответила Элла спокойно. — Ты три дня ничего не ел, кроме чая. Давай, садись ровно.

Она поставила поднос на столик рядом с креслом, подвинула миску ближе к нему. Аррион смотрел на бульон так, будто это была не еда, а отрава.

— Я сказал...

— Я слышала. Ешь.

Она стояла рядом, сложив руки на груди, и смотрела на него. Он поморщился, взял ложку, зачерпнул немного, подул. Попробовал. Помолчал. Потом съел ещё ложку. И ещё.

— Невкусно? — спросила Элла.

— Нет. Нормально, — ответил он, не поднимая глаз.

Он съел всё. До последней капли. Даже хлебом вытер миску. Элла забрала пустую посуду, поставила на поднос, но не уходила.

— У меня есть ещё кое-что, — сказала она. — Мазь. От зуда. Ты говорил, что чешется спина, там, где чешуя.

Он замер. Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— Откуда ты знаешь про чешую?

— Ты говорил. Когда болел, жаловался. Не помнишь?

Он не помнил. Или не хотел помнить. Молчал, глядя на неё.

— Я смешала жир, мяту и ещё кое-что, — продолжила Элла. — Должно помочь. Если ты... если позволишь, я могу намазать. Сама.

Она понимала, как это звучит. Расстегнуть рубашку, трогать спину — это было слишком личное, слишком близкое для их отношений. Но она видела, как ему плохо, и не могла просто уйти.

Аррион молчал долго. Так долго, что она уже решила — сейчас откажет, скажет убираться, оставить его в покое. Но потом он медленно кивнул и отвернулся к окну.

Элла подошла ближе. Села на край кресла, чтобы было удобнее. Пальцы её дрогнули, когда она взялась за ворот его рубашки. Он сидел неподвижно, глядя в стену, и не помогал, и не мешал.

Она расстегнула пуговицы. Одну, вторую, третью. Отвела ткань в сторону.

Спина у него была бледной, неестественно гладкой на вид, но под кожей, на ощупь, чувствовались твёрдые бугорки — та самая чешуя, которая проступала, когда он болел. Кожа в этих местах была горячей, чуть припухшей. Она осторожно провела пальцем по одному такому месту, и он вздрогнул.

— Больно? — спросила она тихо.

— Нет. Просто... щекотно.

Она открыла баночку, зачерпнула немного мази. Жир уже застыл, но от тепла рук начал таять, становясь мягким и скользким. Она нанесла его на первое место, где чувствовались бугорки, и начала втирать медленно, осторожно, стараясь не давить слишком сильно.

Аррион замер. Перестал дышать. Потом выдохнул — длинно, с шумом, и в выдохе снова появился дым, но слабый, едва заметный.

— Легче? — спросила она.

— Да, — ответил он, и голос его звучал иначе. Спокойнее.

Она мазала дальше. Водила пальцами по его спине, разглаживая мазь, стараясь охватить все места, где кожа была горячей. Он сидел неподвижно, только иногда вздрагивал, когда она касалась особенно чувствительных участков.

— Ты когда-нибудь делала это раньше? — спросил он вдруг.

— Что? Мази? Нет. В таверне если кто болел, я бульоны носила, травы заваривала. Но чтобы мазать... первый раз.

— Хорошо получается.

Она улыбнулась, хотя он не видел.

— Спасибо.

Когда она закончила, руки у неё были в жире, а в баночке осталось на донышке. Она закрутила крышку, вытерла пальцы тряпкой, которую прихватила с собой. Помогла ему запахнуть рубашку, застегнула пуговицы — он даже не пошевелился, позволяя делать с собой всё, что она сочтёт нужным.

— Готово, — сказала она. — Завтра ещё раз сделаю. И бульон утром принесу.

Он повернул голову и посмотрел на неё. В его золотых глазах не было того холода, который она видела раньше. Была усталость, благодарность и что-то ещё, чему она не знала названия.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — ответила она. И пошла вниз, мыть посуду и думать о том, что сегодня между ними случилось что-то важное. Что-то, что невозможно объяснить словами.

Следующие два дня прошли в одном и том же ритме. Утром Элла варила свежий бульон, несла его наверх и следила, чтобы Аррион съел всё до капли. Днём она меняла мазь на спине — бугорки стали меньше, кожа уже не была такой горячей, но она всё равно мазала, на всякий случай. Вечером приносила чай с мятой и заставляла его пить, хотя он ворчал, что от этого чая уже тошнит.

Он ворчал постоянно. Что бульон слишком горячий. Что мазь слишком холодная. Что плед колется. Что она ходит слишком громко. Что в библиотеке пыль оседает без него. Элла слушала, кивала и делала по-своему. Он злился, но не выгонял.

На второй день он попытался встать сам и дойти до библиотеки. Элла застала его на полпути, бледного, держащегося за стену, с дымом из носа гуще обычного.

— Ты куда? — спросила она.

— Книга нужна, — ответил он. — Я вчера не дочитал.

— Донесу.

— Там тяжёлая.

— Значит, две ходки сделаю.

Он посмотрел на неё, хотел поспорить, но не нашёл слов. Позволил довести себя обратно до кресла, укутать в плед и всучить в руки кружку с чаем. Про книгу они оба забыли.

На третий день утром Элла поднялась в библиотеку и замерла на пороге.

Кресло было пусто. Плед аккуратно сложен на подлокотнике. Никого.

Сердце упало куда-то в живот. Она обошла библиотеку, заглянула во все углы, позвала — тишина. Выбежала в коридор, потом в зал. Пусто.

И тогда она услышала звук. С кухни. Кто-то гремел посудой.

Элла спустилась вниз, прошла