Варяг IV - Иван Ладыгин

Я всегда думал, что беременность — это про сияние и ожидание. Про розовые платья и счастливые улыбки. Теперь я знал, что это ещё и про то, как женщина не может завязать «шнурки», про отёкшие лодыжки, про проклятую бессонницу, про запахи, от которых её тошнит, и про страх, который она никому не показывает.

Я с любовью глядел на рыжие волосы, рассыпанные по подушке. От них шёл аромат можжевельника, перебитый сладостью спелых ягод и соли — той самой, что въедается в льняную рубаху после долгого дня, проведённого у моря… Раньше я думал, что женщины пахнут южными садами — цитрусовой коркой, привозными маслами в узких сосудах, всем тем, что можно купить в Летуаль и увезти. А она пахла так, будто родилась из этого берега. Такое не купишь ни в одном уголке мира…

Она вздохнула, приоткрыла глаза, и я увидел, как в них медленно проступает осознание: что уже утро, что она опять не выспалась, что живот снова мешает, а я, как обычно, лежу и пялюсь на нее, когда она так уязвима.

— Ты опять не спал? — спросила она. В её сонном голосе уже прорезалось знакомое раздражение.

— Немного спал.

— Немного — это сколько? — Она приподнялась на локте, и одеяло сползло, открывая округлый живот, туго обтянутый льняной рубахой. — Несколько мгновений?

— Больше… — я устало улыбнулся.

— Врёшь. — Астрид поморщилась, прижала руку к животу. — Смотри, кого ты разбудил. Теперь до вечера не успокоятся.

— Я не виноват.

— Ты — мой муж, а, значит, навсегда обречен быть виноватым! — она шутливо погрозила мне миниатюрным пальчиком и вздохнула. — Я ужасно хочу есть… Быка бы съела.

— Быка у нас нет. А вот оленина, сыр и хлеб — имеются.

— И где же они?

— В корзине. Я уже всё подготовил.

Она посмотрела на меня с подозрением, и в следующее мгновение напряжение стекло с её лица, оставив лишь живые, смеющиеся глаза и лёгкий вызов в изгибе бровей.

— Ты что, пикник задумал?

— Именно! — лукаво улыбнулся я. — И мы пойдем на наш любимый холм.

— На тот самый? — она покраснела, отвела взгляд, и я понял, о чём она думает. В прошлый раз, когда мы были там, молодой Алрик прибежал с вестью о чужих парусах. Мы тогда лежали на моём плаще, абсолютно голые… Он стоял красный, как варёный рак, и смотрел в землю. А Астрид потом три дня не могла на него смотреть без смеха.

— На тот самый… — подтвердил я.

Она уткнулась лицом в подушку, засмеялась, потом зашипела, прижала руку к животу — близнецы внутри отозвались на её смех.

— Тише, — сказал я. — Ты себя не бережёшь.

— Я себя берегу. Я просто смеюсь.

Она откинулась на изголовье, и я увидел, как улыбка сползает с её лица, уступая место чему-то тяжёлому…

— Вёльва сказала, что нам сейчас нельзя… — тихо проговорила она.

— Я знаю.

Она взглянула на меня с легким недоверием. Я чувствовал: в ней два пламени. Одно горело жаждой ласки и любви. Другое — страхом, что поселился в ней за последние недели… холодный, как зимний фьорд, он был готов погасить всё. И я видел, как она мечется между ними, не зная, чему отдаться.

— Что ж, пикник — это неплохо. — наконец сказала Астрид. — Хотя бы посмотрю на море и звёзды.

— Только и всего? — игриво спросил я.

— Только и всего. — она улыбнулась, но в этой улыбке уже не было прежней лёгкости.

Я помог ей сесть. Живот мешал, она кряхтела, ругалась сквозь зубы, но справилась. Я уже протянул руку к сундуку, чтобы достать платье, когда она сказала:

— Ты мне поможешь?

— Конечно.

Я достал длинное тёмно-синее платье, с вышивкой по вороту. Астрид сама выбрала цвет, сама нарисовала узор, а Ингигерд вышивала его целый месяц.

— Повернись.

Она повернулась спиной. Шнуровка шла от лопаток до пояса, и я начал затягивать, медленно, осторожно, чтобы не передавить.

— Слабее.

Я ослабил.

— Ещё.

— Ты дышать хочешь или платье носить?

— И то, и другое.

Я затянул заново, оставив спереди свободный карман для живота. Она провела ладонями по себе, поправила складки.

— Ну и вид.

— Ты прекрасна.

Она посмотрела на себя в полированную бронзовую пластину, висевшую на стене, и фыркнула.

— Я похожа на драккар с полным трюмом.

— На самый красивый драккар.

— Ну, и сравнение! А еще скальдом зовешься!

— Ты права… В следующий раз придумаю что-нибудь более изящное…

Она повернулась ко мне со сверкающей улыбкой. Веснушки на её лице казались россыпью золота, глаза были глубокими, синими, как вода в дальних фьордах.

— Помоги мне с башмаками.

Я опустился на одно колено. Башмаки были кожаные, мягкие, с ремешками, которые она сама выкроила месяц назад, потому что старые уже не сходились на подъёме. Я затянул ремни, проверил, не жмёт ли.

— Рюрик… Ты мне прям как нянька.

— А ты как капризный ребёнок.

— Чушь! — Она вздохнула. — Я просто уже устала, а день ведь только начался.

Я поднялся, взял её за руку и мы отправились на выход.

Во дворе построились хускарлы. Два десятка — в кольчугах и с мечами. У всех за спинами висели новенькие арбалеты, а у двоих даже были глиняные кувшины, от которых пахло смолой и серой.

Гор и Алрик стояли в первых рядах. Гор был хмур и сосредоточен, водил пальцем по лезвию топора, проверяя заточку. Алрик смотрел куда-то в сторону, делая вид, что очень занят проверкой оружия — он уже третий раз протирал один и тот же кинжал.

Я подошёл к ним. Гор тут же выпрямился.

— Дорога проверена?

— Всё чисто, конунг. Мы пойдём на расстоянии. Если что, подадим сигнал.

— Хорошо. И, пожалуйста, без крайней нужды не приближайтесь.

Гор кивнул, покосился на Алрика, который всё ещё не поднимал глаз, и довольно усмехнулся.

— Не волнуйтесь, конунг. Мы люди опытные, знаем, когда надо исчезнуть. Алрик, ты запомнил, как в прошлый раз бежал с донесением? Теперь, если что, чтоб без разгона и аккуратно. А то опять споткнёшься.

— Гор! — Алрик