Варяг IV - Иван Ладыгин

Она говорила быстро, сбивчиво, как будто слова вырывались сами, без её воли. Я слушал и не перебивал.

— Я не хочу, чтобы мои дети слышали тишину. Я не хочу, чтобы они… чтобы они…

— Всё будет в порядке. Они не раз услышат твои колыбельные. Я знаю это.

— Ты не знаешь.

— Знаю. Ты сильнее, чем думаешь. Я буду рядом. К тому же у нас есть вёльва, которая приняла не один десяток родов. И я не позволю тебе уйти и оставить нас…

Она посмотрела на меня долгим взглядом, а затем по ее лицу расплылась робкая улыбка.

— Глупый.

— Но все зовут меня мудрым. — усмехнулся я.

— Нет… Ты глупый, упрямый и самый любимый…

Она потянулась к моим губам, и я поцеловал её — медленно, осторожно, чувствуя, как её пальцы вплетаются в мои волосы. Я хотел большего, но знал, что нельзя — поэтому отстранился первым, хоть это и было очень тяжело.

— Ты издеваешься, — сказала она.

— Над самим собой… Мне очень тяжело сдерживаться. Поверь…

Она вздохнула, откинулась на валун. Потом повернула ко мне лицо, и я увидел в её глазах девичье лукавство.

— Рюрик.

— Мм?

— Сколько женщин у тебя было? До меня.

Я опешил. Вопрос ударил с той стороны, откуда я его совсем не ждал. Я смотрел на неё, пытаясь понять — шутит она или нет. Глаза смеялись, но в уголках губ затаилось что-то более серьёзное.

— Это важно?

— Мне просто интересно.

— Ну, конечно! — протянул я, чувствуя, что дело запахло жаренным.

— Ну расскажи… — заканючала она.

Я перевел взгляд на море… В голове проносились обрывки другой жизни: пустые квартиры; короткие связи, которые не оставляли следа; женщины, чьи лица я уже не помнил. И не было ни одной, ради которой я бы захотел остаться.

— Не помню, — угрюмо сказал я.

— Не может быть.

— Правда. Были… но я не помню. Ни лиц, ни имён.

Я вновь посмотрел на Астрид. Ее лицо изменилось, как река, которая нашла глубину: лукавство отступило, и на его месте проступила предельная внимательность.

— Почему?

— Потому что они были неважны.

— А я важна?

— Ты — всё.

Она смутилась, стрельнула глазками, а затем довольно улыбнулась.

— Значит, я у тебя первая?

— И последняя.

— Это хорошо. — Она пригласила меня сесть рядом, а затем положила руку мне на грудь. — Потому что если бы у тебя была другая, я бы её убила.

Я не удержался от смеха.

— Ты бы нашла её в той земле, откуда я пришёл?

— Нашла бы. Не только ты у нас упрямый!

Она прижалась ко мне, я почувствовал, как её живот упирается мне в бок, как бьются под ним два сердца.

— Врёшь, наверное. — с видом всезнайки выдохнула она. — Какая-то точно была… Ты слишком хорош для одиночества…

— Я сказал правду.

Астрид улыбнулась… В этой улыбке спряталось всё тепло этого долгого лета. Она наклонилась, поцеловала меня, едва коснувшись губами моих губ, словно проверяла, не растаял ли я в полуденном свете.

— Хорошо, — сказала она. Её голос стал мягче, как льняное полотно, что сохнет на солнце. — А теперь иди и собери мне цветы. Я хочу сплести венок… На счастье.

Она заметила куст шиповника на краю обрыва. Потянулась к нему, но живот мешал, и она только вздохнула.

— Вот этот красивый…

Я сорвал ветку — с тремя распустившимися цветами и одним бутоном. Протянул ей.

— Этого достаточно?

— Нужно больше.

— Ну, зачем тебе этот венок?

— Я же сказала: на счастье! Да и на тебя хочу посмотреть. — Она взяла ветку, повертела в пальцах. — Ты никогда не был победителем скальдического состязания. А я хочу, чтобы ты им был. Всем талантливым на макушку вешают венок.

— Я и так скальд.

— Рюрик…

— Ох… Но я это сделаю только потому, что ты беременна…

Я приносил охапку за охапкой, и вскоре цветы у моих ног лежали такой грудой, что я едва смог отыскать землю между ними. Астрид взялась за работу: её пальцы мелькали в траве, как спицы, которые вяжут парус на ветру, — быстро, ловко, без единой заминки, будто они делали это всю жизнь, будто они знали этот танец стеблей и лепестков ещё до того, как я впервые увидел её на причале.

В той жизни я читал саги, где венки дарили героям, возвращавшимся из походов, где их сплетали девушки для тех, кого любили, где их клали на грудь павшим, чтобы боги узнали своих. Я мог пересказать эти истории, мог объяснить, что значит каждый цветок, какая трава к какому богу обращена. Но я не знал, как пахнет венок, сплетённый руками женщины, которая всю жизнь ждала тебя. Как он ложится на голову, как тяжелеет к вечеру, как путается в волосах, если надеть его небрежно. А теперь сидел на холме, смотрел, как жена плетёт для меня венок, и думал, что, наверное, я всё-таки что-то понимал в этих древних обычаях. Мой венок создавался для этой минуты. Для её пальцев в моих кудрях. А остальное — было мифом…

Венец получился большой и пышный. Астрид подняла его, придирчиво осмотрела со всех сторон и надела мне на голову.

— Ну и вид у тебя, конунг.

Я чувствовал, как лепестки щекочут лоб, как ветер шевелит ромашки, как тяжёлые колокольчики бьют по вискам. Я поднял руку, чтобы поправить сползающий набок венок, но она снова перехватила мои пальцы.

— Не трогай.

— Он съезжает.

— Пусть съезжает. Это я его надевала, мне и поправлять.

Она приподнялась, осторожно, чтобы не потревожить живот, и поправила венок, пригладив выбившиеся ромашки. Её пальцы задержались на моих волосах дольше, чем нужно было.

Затем Астрид заметила, что на дне опустевшей корзины что-то лежало. Потянулась, вытащила свёрток, развернула ткань.

— Лира? — Она взглянула на инструмент, потом на меня. — Такая маленькая…

— Сюрприз.

— Ты сочинил новую песню?

— Я спою, если ты обещаешь не смеяться.

— Кхм… Тогда обещаю.

Я взял свою новенькую лиру. Струны были настроены ещё дома — я провозился с ними полночи, пока Астрид спала. Я не умел играть так, как настоящие скальды, но этого было