Варяг IV - Иван Ладыгин

Колль фыркнул и отвернулся к окну. За ставнями уже серело — нужно было выезжать. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Останься, — повторила Сигрид. — Останься, пока не поздно… Я скажу, что ты заболел. Никто и не проверит. А через неделю все забудут.

— Я. Еду. — отрезал старик.

Сигрид еще какое-то время буравила его взглядом, потом повернулась и вышла, не сказав больше ни слова. Дверь щёлкнула — и сухая тишина обожгла Колля сильнее, чем если бы жена грохнула створками. К брани и упрёкам он был привычен. Но это смиренное равнодушие било прямо под дых…

Старик наклонился, подобрал с пола плащ, отряхнул его. Пальцы дрожали, в висках стучало: хотелось что-нибудь сломать, что-нибудь разбить. Но он только глубоко вздохнул и заставил себя немного успокоиться. Затем поправил пряжку на плаще, затянул потуже. Потом сел на лавку, взял кувшин и налил себе мёда в тот самый кубок, который только что опрокинул. Выпил залпом, не чувствуя ни капли сладости…

И вспомнил о дочерях.

Асвейг и Хельга ушли из его дома два месяца назад. Торбьёрн Эйольвсон, его новый зять, приехал за Асвейг на белом коне, в богатой одежде, с дружиной из двадцати человек. Он был стар, сед, с трудом слезал с седла, но вёл себя с достоинством. Асвейг плакала, когда прощалась с матерью. Колль тогда стоял в стороне и смотрел, как она обнимает Сигрид, как её плечи вздрагивают. Он хотел подойти, обнять, сказать что-нибудь тёплое, но не смог переступить через свою гордость. Стоял, сжимая в руке поводья, и молчал. Асвейг так и уехала, не дождавшись отцовского прощального слова.

Хельгаже вышла за Асмунда Сигтрюггсона через неделю. Тот приехал на крепком вороном жеребце, сам держался в седле прямо, но когда слезал, припадал на левую ногу — старая рана от топора до сих пор не давала ему покоя. Хельга всегда была гораздо спокойнее сестры. Она поцеловала мать, кивнула отцу и уехала без слёз, только в последний миг обернулась, и в её глазах Колль увидел тихую и смиренную печаль. Тогда его сердце сжалось, и он еще больше стал ненавидеть этот мир…

Теперь дочки жили в своих домах, со своими мужьями, и отцовский гнев им был не страшен. Он больше не мог на них прикрикнуть. Не мог дать им поручение. Не мог защитить. Он сам оторвал их от себя — для большей безопасности и порядка. И теперь они стали чужими.

Колль с грустной миной налил себе ещё мёда…

Мысли перекинулись на то, что его ждало в Новгороде. На Рюрика. На этого проклятого выскочку, который каким-то неведомым образом всегда выживал… Покушений на него было спланировано немало… Такого количества хватило бы на несколько южных королей! Но каждое провалилось: стрела ушла в пустоту, засада обернулась гибелью наёмников, яд выпил тот, кто его поднёс.

Локки насмехался над Коллем. Каждый такой прокол заставлял старых хёвдингов хмуриться. Удача, если она длится так долго, перестаёт быть просто удачей. Она становится знаком. А знаки, посланные богами, часто пугают тех, кто привык полагаться на их волю…

Колль с силой сжал кубок и залпом осушил его содержимое.

Но он пожил достаточно, чтобы понять одну простую истину: часто, за благоволением или гневом богов скрываются обычные люди… Он нутром чувствовал, что в его ряды затесались предатели. Он не был дураком. Среди них был кто-то, кто знал о каждом его шаге, о каждом плане. И этот кто-то рушил все его усилия на корню, делал их пустыми и бессмысленными. Колль перебирал в уме имена, взвешивал, сомневался, отбрасывал, возвращался к ним снова. Зятья сразу отпадали. Грим Волчья Пасть был надёжен, как старый топор. С ним они прошли не один поход, делили добычу, делили опасность. Он не мог предать. Не тот человек.

Значит, это был кто-то из молодых, из дружинников, из всех тех, кто постоянно был поблизости. Но вот только кто? И как его вычислить?

Колль провел ладонью по лицу и брезгливо отставил кубок в сторону.

В последнее время он стал замечать, что его планы разбиваются ещё до того, как он успевает их осуществить. Люди, которых он посылал на дело, исчезали — не возвращались из поездок, пропадали в лесах, тонули в море. Их находили мёртвыми. Рюрик просто убирал их с доски, одну фигуру за другой, тихо и изящно, словно намеренно злил его…

Теперь в этой игре оставались только он сам, его зятья, Грим и еще с десяток старых хёвдингов, которые бранили конунга у своих очагов, но боялись поднять голос. А Рюрик приглашал их всех на пир. В Новгород. В самое сердце своей власти.

Колль не был глупцом. Он понимал: Рюрик зовёт их не для того, чтобы убить. Если бы он хотел крови, он бы нашёл способ проще, тише и без свидетелей. Хотя, наверное, уже весь Буян догадывался об их противостоянии, поэтому тихо не получилось бы при всём желании. Это и останавливало новоявленного конунга. Колля бы остановило…

Нет…Рюрику нужно было другое… Он хотел, чтобы они — старые хёвдинги, недовольные, почитатели старых порядков и укладов — пришли в Новгород. Своими ногами переступили порог города, который он построил на пепле Гранборга. Своими глазами увидели его стены, его улицы, его людей. И тем самым — молча, без слов, одной только явью — признали: этот город имеет право на существование. Это власть. Это надо принять. Рюрик хотел заставить их сдаться. И Колль ехал, потому что не мог позволить себе показать, что боится. Потому что отказ был бы признанием поражения. А поражение — это хуже смерти.

Но нельзя было забывать об осторожности…

Колль давно отправил гонцов к зятьям и Гриму, к тем немногим, кто ещё оставался верен старой вольнице. Он велел собирать людей, брать оружие и двигаться к его хутору. В конце концов, они тоже были приглашены. Он не сомневался, что по пути, когда кони пойдут нога в ногу, когда дорога останется позади и впереди замаячат стены Новгорода, они придумают, что делать. План созреет в седле, как созревал у их отцов. Надо было быть готовым ко всему. Даже к кровопролитию.

Колль встал, одёрнул плащ, поправил на поясе кошель с серебром. Потом подошёл к сундуку, где хранилось оружие, и достал меч. Старый, добрый, проверенный. Он был с ним в двадцати походах, помнил запах южных трав и холод северных фьордов. Колль провёл пальцем по лезвию и довольно усмехнулся.