Варяг IV - Иван Ладыгин

Она устроилась поудобнее, опираясь спиной на валун, подложив под живот свернутый плащ. Ветер шевелил её волосы, и она не убирала их, а только смотрела на меня.

Я еще раз ударил по струнам и запел:

Сто раз «прости», сто раз «люблю»

Всем сердцем: радостью и болью!

За что? Сейчас я объясню,

Ты мне, как дождь — засеянному полю…

Голос вышел тихим, почти неуверенным, но с каждым словом я чувствовал, как он крепнет, находит опору в струнах, в её дыхании, в том, как она слушает — не двигаясь, не отводя глаз.

Люблю глаза твои…

В них зимний росчерк

Снежинок льдистых, голубых,

Капель весенняя и почерк

Да Винчи, Бога и луны!

Я пел, и струны звенели под пальцами. Я чувствовал, как в этом звуке оживает то, что мы, мужчины, порой не в силах сформулировать, но отчетливо чувствуем по отношению к любимым женщинам…

Люблю твой голос…

Он мягче перышка фламинго,

Он слаще мёда из Тайги,

Он — песнь Джульетты о любимом…

Он — жизнь эдемская в ночи.

Ветер шевелил её волосы, срывал лепестки с моего венка, но она не отводила взгляда, и я пел для неё, только для неё, забыв о том, где мы, забыв о времени, забыв обо всём, кроме её глаз.

Люблю уста твои…

Что жарче солнечной короны…

На вкус, как сурья на меду —

Как бедняку — звенящие дублоны,

Как первый грех, разбуженный в раю…

Голос срывался, когда я брал высокие ноты, пальцы путались в струнах, но это не имело значения. Я пел не для того, чтобы меня слушали боги или скальды. Я пел только для неё.

Люблю твой запах…

Ты пахнешь морем и лесами,

Закатной негой и грозой,

Святыми в кельях образами

И домом теплым за пургой…

Она слушала, и слёзы счастья текли по её щекам, но она не вытирала их, и в этом было что-то такое, от чего моё сердце билось в такт струнам, в такт её дыханию, в такт тому, что рождалось между нами на этом холме.

Люблю твой смех…

Он, как мелодия рассвета —

Желанный звук в мечтах Верди…

Он, как весенняя комета —

Живым весельем плавит льды.

Люблю тебя без чести, без рассудка…

От бесконечности до «вновь»…

Моя навечно незабудка…

Моя великая любовь!

Последний аккорд замер в воздухе, и наступила тишина — такая полная, что я слышал, как бьётся её сердце, как шуршат лепестки под ветром, как далеко внизу волны лижут камни. Астрид смотрела на меня, и слёзы всё ещё текли по её щекам, но в её глазах уже не было страха перед родами и судьбой… Был только свет надежды и любви.

Она протянула руку, притянула меня к себе, и я почувствовал, как её губы что-то шепчут в мои волосы, но слов не разобрал. Да и не нужно было… Всё и так понятно…

p.s. Не заблуждайтесь… Это не любовный роман. Обычно, такие главы свидетельствуют о том, что в конце тома будет бомб а ЖЕСТОКОСТИ…

P. s. Стихи собственного сочинения — посвящены супруге. Подумал, что они и здесь будут неплохо смотреться.

Глава 12

* * *

Дом Колля гудел осиным гнездом. Рабы сновали из угла в угол, натыкались друг на друга, роняли вещи, путали дорогу. Хозяин сейчас казался грозой, что замерла над домом, — и все ждали, куда ударит молния.

— Где мой плащ? — рявкнул Колль из горницы. — Тот, с серебряной пряжкой! Я велел приготовить его ещё вчера!

Молодая рабыня, путаясь в подоле, вбежала с плащом в руках. Ткань была смята, пряжка болталась на одной нитке.

— Простите, хозяин, я…

Колль сердито оттолкнул её. Его роскошный плащ потянулся за этой дурой и упал на пол.

— Вон! — рявкнул он. — И чтоб я тебя до вечера не видел!

Девушка выскочила, едва не сбив с ног старого слугу, который нёс сундучок с украшениями.Ларец грохнулся, крышка отскочила, серебряные кольца покатились по полу, звеня, как рассыпанные гвозди по кузнице.

Раб тут же бросился собирать украшения, а Колль устало провел рукой по лицу, еле сдерживаясь от желания убить кого-нибудь.

Он чувствовал, как в груди поднималась тяжёлая и горячая волна гнева на весь мир.

Сегодня вечером он должен был ехать в Новгород. На пир в честь именин Эйвинда. На пир, который затеял сам конунг Рюрик.

И вся его старая кровь закипала от одной этой мысли…

— Ты чего беснуешься? — Сигрид стояла в дверях, скрестив руки на груди. Её седые волосы были туго стянуты голубой лентой, а полные губы слегка блестели на свету. — Людей пугаешь! Того и гляди, собаки на улице сейчас взвоют от твоей горячки!

— Не твоё дело. — огрызнулся старик.

— Моё. Я в этом доме хозяйка.

— Ты — моя жена. А я — твой муж. И я приказываю тебе замолчать!

Но ей было плевать на угрозы и приказы. За десятилетия брака она и не такое видела. Она выгнула дугой бровь и припечатала его тяжелым взглядом, который он всегда ненавидел и уважал одновременно.

— Зачем ты туда едешь? — спросила она. — Ты же ненавидишь Новгород… И Рюрика на дух не выносишь. И я полагаю, это взаимно. Сидел бы лучше дома, да хозяйством занимался…

— Да замолчи ты уже! — Колль ударил кулаком по столу. Кубок подпрыгнул, опрокинулся, мёд разлился по дереву тягучей янтарной лужей. — Что ты понимаешь? Ты — баба! Твоё дело — очаг да коров доить!

— Мне за меч взяться, старый ты дурак? Напомнить тебе, что я не какая-то южанка, а дочь этих фьордов? Как врежу разок — сразу одумаешься…

Колль исподлобья взглянул на жену: валькирия перед выпадом, не иначе… За это он ее тоже уважал…

— Прости. — угрюмо бросил он. — Я погорячился.

— Я понимаю, что ты боишься. — смягчилась Сигрид. — Я понимаю, что ты дрожишь, как заяц перед волком, но гордость не даёт тебе отступить. И я понимаю, что это твоя гордость тебя и убьёт когда-нибудь. Не конунг. Не его люди. А ты сам прекрасно с