Исцеление вечности - Джули Кагава

спите вы с Шакалом, чтобы они могли убить и вас тоже. Я пытался объяснить, что в этом нет необходимости, что мы никому не расскажем, где они живут, но они не слушали. Они лишь… продолжали наседать. Я не хотел убивать их. — Лицо его исказила мука, в глазах мелькнул страх, он покачал головой. — Я не хотел этого.

— Ты не ранен?

— Ничего серьезного. — Зик медленно, неловко, словно ему было больно, убрал пистолет в кобуру. — Будут славные синяки, а еще один из кротов подкрался ко мне сзади и ударил в спину. Жилет по большей части погасил удар, но крот все равно меня достал. — Стиснув зубы, Зик убрал и мачете. — У них, по сути, не было ни единого шанса, — тихо и мрачно сказал он. — У меня пистолет, а они пошли на меня с дубинками и ножами. Могли бы и сообразить. Почему они не остановились?

Снова ощутив запах его крови, я нахмурилась.

— Тебя нужно почистить, — сказала я, и Зик встревоженно на меня посмотрел. — Я чувствую на тебе кровь, Зик. Ты ранен, и другие вампиры тоже это поймут. Рану надо прикрыть. Если, конечно, ты не хочешь ходить в таком состоянии по вампирскому городу.

Зик побледнел.

— Верно, — пробормотал он. — Согласен с тобой. Держи. — Из одного из многочисленных карманов в своем бронежилете он достал рулон липкой ленты и пару белых квадратиков. Зик помедлил, ему явно было неловко, потом передал все мне. — Думаю, сам я до этого места не достану, — сказал он, не глядя мне в глаза. — Ты не могла бы…

Я кивнула и взяла ленту и странные белые квадратики. Один из них явно был каким-то перевязочным материалом, но другой, в бумажной обертке, испускал такой сильный химический запах, что у меня заслезились глаза. Зик повернулся и молча стряхнул с себя бронежилет — тот упал на пол. Затем медленными, болезненными движениями Зик стянул через голову рубашку, обнажив стройную мускулистую спину — и живописную карту иссекающих ее шрамов.

Хоть я и ждала этого зрелища, все равно прикусила изнутри щеку. Мне довелось видеть, как приемный отец наказывал Зика за то, что тот не соответствовал его ожиданиям. У меня до сих пор все внутри горело от ярости. Зика растили в такой строгости — удивительно, как ему вообще удавалось перечить Джебу и ставить под сомнение его авторитет.

Я подошла к нему, едва сдержав стремление коснуться его спины, провести пальцами по шрамам. Ножевая рана, маленькая, но глубокая на вид, сочилась кровью прямо под лопаткой. Подавив желание впиться зубами Зику в шею, я принялась за работу.

— Ты не задала очевидный вопрос, — прошептал Зик, когда я разорвала один из белых пакетов. Внутри была влажная, пахнущая дезинфицирующим средством ткань. По крайней мере, так мне показалось. Раньше я никогда подобных штук не видела, оставалось лишь догадываться. — Я не против, если ты хочешь знать, откуда у меня шрамы. Все об этом спрашивают.

— Я знаю, откуда они у тебя, — тихо ответила я, аккуратно прижимая влажный квадратик к ране. Зик напрягся, выдохнул — чем бы ни была пропитана странная ткань, оно, наверное, жглось. — Я была рядом с церковью в ту ночь, когда люди Шакала напали на вас. Когда Джеб…

— Ты видела?

Я кивнула. В голове вспыхнули воспоминания: Джеб приказывает Зику снять рубашку, металлическая вспышка — старик снова и снова бьет его автомобильной антенной, Зик, понурившись, молча опирается о могильную плиту. Я, в кустах в нескольких ярдах от них, сражаюсь с желанием броситься вперед и оторвать Джебедайе голову.

— Я шла за вами от дома Арчеров, — сказала я, складывая ткань пополам, чтобы вытереть остатки крови. Внутри боролись Голод и что-то еще, странное неуловимое чувство, охватывавшее меня всякий раз, когда Зик был рядом. От того, что я вот так касалась его, ощущала под пальцами его теплую кожу, становилось лишь хуже. — Я следовала за вами несколько дней после того, как мы… расстались. Я была на кладбище, когда туда пришли вы с Джебом, и все видела. — Моя рука зависла над шрамом, идущим от плеча и почти достигающим середины спины, и я вздрогнула. — Не могу представить, как ты это терпел.

— И это все? — тихо поддразнил меня Зик, хотя в его голосе не было той едкости, которую я ожидала. — Тебе нечего сказать про Джеба?

— Мне много чего есть сказать про Джеба, — ответила я. — Только все неприятное, и, думаю, будет невежливо говорить о нем сейчас. К тому же ты знаешь, какого мнения Джеб был обо мне.

И тебя он учил думать так же.

— Я до сих пор иногда по нему скучаю, — еле слышно проговорил Зик. — Знаю, тебе это, наверное, покажется безумием, но я его уважал. Хотя его жизненные принципы отличались от моих, и я так и не стал тем лидером, каким он хотел меня видеть, он все равно делал все, что мог, чтобы нас защитить.

Я отбросила окровавленную ткань и развернула второй квадратик — ткань в нем была сухая, я прижала ее к ране. Развернув липкую ленту, я оторвала кусок и прилепила поверх повязки.

— Тебе не обязательно защищать его передо мной, Зик. — Мои мысли обратились к Кэнину. — Я знаю, что это такое — скучать по кому-то. Чувствовать, что ты просто… шатаешься по свету, потерянный. И так хочется, чтобы он появился тут, хотя бы на мгновение, просто чтобы указать тебе, куда идти.

Зик молчал, пока я аккуратно закрепляла концы ленты.

— Этот вампир, — сказал он, когда я почти закончила перевязку, — Кэнин. Он… много для тебя значит, верно? То есть… судя по твоим словам, он не просто кровосос, который тебя обратил.

— Кэнин — он… — Я помедлила, раздумывая. Было трудно объяснить мои отношения с вампиром-Мастером. Ну да, он был моим господином, но еще он был моим учителем, наставником и… моим другом. — Все сложно, — наконец сказала я, приглаживая последний кусок ленты. — Я не стала бы называть его своим приемным отцом или как-то так, но… думаю, он мне как родной.

— Я понимаю. — Зик повернулся ко мне.

Я встретила взгляд его голубых глаз — он стал мягче, в нем отразилась некая борьба. Как будто он пытался разглядеть меня как следует, увидеть по-настоящему, обрести девочку, которую знал. Не вампира, не чудовище, не существо, которое только что вскрыло человеку глотку, а ту, что скрывалась за ними. Он заговорил очень тихо, хмуря брови, словно от боли.

— Элли, я никогда не прощу Шакала за то, что он сделал с моей семьей, — твердо