Утонувший великан - Джеймс Грэм Баллард

– Да, Малек, вот еще. – Откинувшись на спинку, Константин полез в карман за воображаемыми сигаретами – курить ему не давали. – Извините мое любопытство, но я все же заинтересованная сторона…

Он одарил собеседника ярчайшей из своих улыбок – острой, с изрядной долей небрежной самоиронии, улыбкой, имевшей такой успех среди секретарш и на министерских приемах. Однако Малека эта демонстрация юмора, похоже, ничуть не тронула.

– Скажите мне, а вы знаете… как…

Пытаясь подыскать подходящий эвфемизм, он повторил:

– Вы знаете, как вы будете?.. – а затем оставил бесплодные попытки, последними словами ругая про себя Малека за отсутствие такта и милосердия. Мог бы ведь вытащить его из такого дурацкого положения!

Подбородок Малека чуть-чуть приподнялся, обозначив кивок. Ничто не показывало, что ему надоели эти вымученные расспросы, или что они его раздражают, или что он заметил смущение Константина.

– И что же это будет? – продолжал настаивать оправившийся уже Константин. – Пистолет, таблетка или, – с резким, неестественным смехом он указал за окно, – вы поставите гильотину там, под дождем? Мне все же хотелось бы знать.

Малек посмотрел на доску; сейчас его лицо казалось еще более рыхлым и расплывчатым, чем обычно.

– По этому вопросу было принято решение.

Ответ прозвучал ровно, механически.

Константин негодующе фыркнул:

– Да какого черта, что это значит?! – в голосе его появилась резкость, агрессия. – Хотя бы больно не будет?

И тут Малек впервые улыбнулся, чуть заметное облачко иронии скользнуло по его губам.

– А вы сами убивали кого-нибудь, господин Константин? – спокойно спросил он. – Я имею в виду – лично, собственными своими руками.

– Туше, – согласился Константин. Он делано засмеялся, пытаясь развеять возникшую напряженность. – Великолепный ответ.

Про себя он сказал: «Я не должен поддаваться своему любопытству, этот тип меня поднял на смех, и – за дело».

– Да, конечно, – продолжал он, – смерть не бывает безболезненной. Я просто подумал, будет ли она гуманной, в юридическом смысле этого слова. Поверьте, это большое облегчение. Ведь теперь так много садистов, извращенцев и всяких прочих…

И снова он внимательно наблюдал, не спровоцирует ли Малека эта неявная издевка.

– …что чистый уход – благо, которое трудно переоценить. Очень приятно иметь уверенность. Теперь я могу посвятить последние дни тому, чтобы привести в порядок свои дела и как-нибудь примириться с этим миром. Вот если бы только знать, сколько этих дней осталось, тогда можно было бы получше спланировать последние приготовления. Нельзя же день за днем вечно читать предсмертные молитвы. Вы меня понимаете?

– Генеральный прокурор советовал вам заняться последними приготовлениями сразу по окончании суда, – столь же бесцветно, как и прежде, произнес Малек.

– Но что это может значить? – спросил Константин, намеренно подняв голос на октаву выше. – Ведь я все-таки человек, а не гроссбух какой-нибудь, который можно кинуть на полку, где он будет ждать, пока до него доберется аудитор. Я начинаю сомневаться, Малек, что вы до конца осознаете, сколько мужества требует от меня эта ситуация. Вам-то легко сидеть здесь…

Малек резко встал, что вызвало у Константина дрожь ужаса. Посмотрев зачем-то на закрытые окна, он обогнул шахматный столик и направился к двери, ведущей в комнату.

– Мы отложим эту партию.

Кивнув Константину, Малек ушел на кухню, где ординарец готовил обед.

Константин слушал удаляющееся поскрипывание ботинок по неполированному паркету, затем раздраженно смел фигуры с доски и задумался, зажав в руке черного короля. Во всяком случае, на этот раз удалось настолько разозлить Малека, что тот ушел. Если так подумать, не стоит ли послать к чертовой бабушке всю осторожность и устроить палачу веселую жизнь? Это же совсем просто – непрерывно таскаться за ним следом, осыпая невротическими вопросами, споря и устраивая истерики. Рано или поздно Малек обязательно огрызнется и может при этом нечаянно выдать что-нибудь, касающееся его намерений. Или, наоборот, напрочь отгородиться от него, обращаться с ним презрительно, как с наемным убийцей, каковым он, собственно, и является, отказываться находиться с ним в одной комнате и есть за одним столом, настаивая на своих правах бывшего члена Центрального комитета. Такая методика вполне может оказаться удачной. Почти наверняка Малек не врал, говоря, что знает точный день и час казни Константина. А это значит, что ему отдали приказ и он лишен возможности сколько-нибудь приблизить или отдалить этот момент из своих собственных соображений. Малек вряд ли решится пожаловаться на поведение Константина. Совершенно очевидно, что подобная жалоба заставит задуматься о его собственной пригодности для занимаемой должности, а это не тот пост, с которого легко с почетом уйти в отставку; к тому же теперь, когда дата уже установлена, даже начальник полиции не сможет изменить ее, не созывая несколько специальных собраний. А в таком случае появлялась опасность попытки пересмотра дела Константина – у него оставались еще союзники или хотя бы люди, желающие использовать его в своих собственных целях.

Но несмотря на такие разумные соображения, все эти затеи, связанные с лицедейством, не слишком привлекали Константина. Ему хотелось чего-нибудь посложнее. Да к тому же, если провоцировать Малека, появляются новые неопределенности, которых и так с избытком.

Он заметил, что надзиратель вошел в гостиную и спокойно уселся в одно из больших кресел; как всегда, его лицо, частично скрытое тенью, было повернуто в сторону Константина. Казалось, Малека совершенно не трогают естественные в такой обстановке скука и усталость – и хорошо, что не трогают, подумал Константин, более нетерпеливый человек нажал бы курок уже на второй день. Как будто ему даже нравится сидеть вот так в этом кресле и наблюдать за Константином, пока там, за окном, падает холодный серый дождь, а под стеной скапливается все больше и больше желтых листьев. Трудности установления отношений с Малеком – а ведь надо установить с ним хоть какие-нибудь отношения, если думаешь о спасении, – казались непреодолимыми; единственная возможность – эти самые шахматы.

Поставив черного короля на доску, Константин окликнул надзирателя:

– Малек, если вы не против, я готов сыграть еще раз.

Малек встал, оттолкнувшись длинными руками от подлокотников, и сел напротив. Он скользнул глазами по лицу Константина, словно желая увериться, что больше не будет никаких нервных срывов, а затем начал расставлять белые фигуры, явно не собираясь напоминать, что предыдущая партия так и не была закончена.

Он применил спокойное, надежное начало Лопеса, тысячу раз уже проанализированную и малоинтересную атаку, однако через двенадцать ходов, когда подошло время обеда, Константин уже был вынужден рокироваться в длинную сторону, а его противник получил сильную позицию в центре.

Обедая